Первая ночь

Я открыл глаза лицом в песке. Белые крупинки налипли на ресницы, забились в рот — я попытался сплюнуть и понял, что рот устроен иначе. Зубы смыкались не так, язык двигался по чужой полости, а снаружи, от переносицы до верхней губы, лицо закрывало что-то твёрдое. Я поднял руку — пальцы длиннее, чем должны быть, бледные до синевы, с тёмными когтями вместо ногтей — и коснулся собственного лица. Кость. Маска. Пальцы прошлись по краю, где костяная пластина уходила в кожу, и я ощутил одновременно и прикосновение, и то, как маска принимает давление изнутри — словно череп оброс вторым слоем и теперь это считалось нормальным. Стык не болел. Он просто был, и кожа вокруг него ощущалась онемевшей, как после долгого холода. Я попытался вспомнить, как умер, и не смог. Там, где должно было находиться последнее воспоминание — улица, свет фар, удар, что угодно, — лежала серая каша. Я знал, что жил. Знал имя, знал город, знал, какой сегодня день — нет, какой был день, когда я в последний раз видел солнце. Но сама смерть ускользнула, оставив только тишину и белый песок под щекой. Я перевернулся на спину. Надо мной висело чёрное небо — не ночное, не звёздное, а именно чёрное, как закопчённый потолок. И луна. Она не двигалась, не мерцала, не давала света — просто торчала посреди этой черноты, будто приколоченная, и была повёрнута той же стороной, какой я видел её на картинках в старом томе «Блича». Только там она была рисунком, а здесь — реальностью, от которой веяло холодом даже сквозь песок. Я сел. Тело слушалось с задержкой, как передаточный механизм с люфтом: мозг отдавал команду, мышцы дёргались на долю секунды позже. Плечи шире, чем я помнил. Руки длиннее. И в груди — я опустил взгляд — зияла дыра. Круглая, с оплавленными краями, размером с кулак. Прямо там, где у человека находится солнечное сплетение. Я смотрел сквозь собственное тело на песок за спиной, и в голове не укладывалось: это не рана, не порез, не разрыв. Это отверстие, которое должно означать смерть, но я сидел и рассматривал его, как бракованную деталь. Внутри дыры не было крови, не было органов — только гладкая чернота, уходящая куда-то глубже, чем позволяла анатомия. Я засунул туда палец. Палец не нащупал ничего. Просто исчез по фалангу, и когда я его вытащил, он остался таким же холодным, как был. И тогда я поднял голову и увидел лес. Деревья росли из песка под углом, будто их наклонил ветер, которого здесь никогда не было. Стволы — белые, полупрозрачные, с острыми гранями, как у друз кварца. Ветви не колыхались, не шумели, и весь лес стоял мёртвой декорацией, в которой единственным движением были мои пальцы, всё ещё сжимавшие горсть песка. Где-то далеко, за линией кристаллических стволов, раздался вой. Он шёл не из глотки. Он вибрировал сразу в воздухе и в костях — низкий, протяжный звук, от которого песок под ладонями едва заметно дрогнул. Я слышал такие звуки в аниме, нажав на паузу и прибавив басы, но здесь он не требовал интерпретации. Вой сообщал ровно одну вещь: кто-то голоден. Я встал. Ноги держали плохо. Пришлось расставить их шире, пригнуться, выставить руки в стороны — походка получилась крабья, неуклюжая, но я не упал. С каждым шагом тело привыкало к новому центру тяжести, и я чувствовал, как мышцы подстраиваются под команды, которые я им даю. Словно до меня здесь жило что-то другое, а теперь я вселялся в пустую оболочку и заново учил её двигаться. Из-под рёбер поднялся голод. Сначала я принял его за спазм — резкое, скручивающее ощущение в животе. Но живот молчал. Тянуло выше, из дыры, из пустоты, которая вдруг перестала быть просто отсутствием плоти и стала требованием. Я согнулся, упёр руки в колени и переждал первую волну. Она прошла, оставив после себя зудящее осознание: я хочу есть. Не перекусить, не пожевать от скуки, не попробовать что-то вкусное. Я хочу жрать, и объект моего голода находится где-то там, за деревьями, воет на луну. Я выпрямился и огляделся ещё раз. Песок. Кварцевые стволы. Чёрный потолок и неподвижный лунный диск. Бесконечная пустыня, в которой нет воды, нет растений, нет ничего, что могло бы насытить человека. Потому что я не человек. Я произнёс это вслух одними губами, и маска на лице чуть сдвинулась, повторяя движение челюсти. Слово не прозвучало — только сухой выдох сквозь зубы. «Уэко Мундо», — сказал я без голоса, потому что голос пока не слушался, и это имя легло на песок, как печать. Второй вой раздался ближе. Я повернул голову — слишком резко, мышцы шеи отозвались болью — и увидел, как из-за ближайшего кристаллического ствола выползает тварь. Она была размером с собаку, но собаки так не двигаются. Шесть коротких лап перебирали песок, волоча вытянутое тело, покрытое серой, будто обгоревшей кожей. Маска у твари сидела криво — белая костяная пластина закрывала только левую половину морды, а правый глаз, жёлтый и выпуклый, вращался независимо от тела. Тварь раскрыла пасть, и я увидел два ряда зубов — мелких, частых, как у акулы. Она меня заметила. Жёлтый глаз остановился. Зрачок сузился в вертикальную щель. Тварь издала короткий клёкот, больше похожий на кашель, и рванула вперёд. Мозг сработал быстрее тела. Я знал, что нужно делать, — уйти вправо, подсечь, ударить сверху, — но руки и ноги отреагировали на полсекунды позже, чем требовалось. Тварь прыгнула. Я успел выставить локоть, и её зубы сомкнулись на предплечье. Боли не было. Я смотрел, как серая тварь висит на моей руке, дёргает головой, пытаясь вырвать кусок, и не чувствовал ничего, кроме давления. Словно руку зажали в тиски, но нервные окончания молчали. Кожа не рвалась, и это было первое, что я осознал по-настоящему: моя шкура держала. Когти твари скребли по предплечью, оставляя белые полосы, но не вспарывали плоть. Я схватил её за глотку. Пальцы сомкнулись на шее — тонкой, жилистой, горячей. Я чувствовал биение чужой крови под кожей, и голод в груди отозвался на это биение низкой, утробной дрожью. Тварь захрипела, разжала челюсти, попыталась вывернуться. Я сжал сильнее. Хрустнуло. Лапы твари задёргались в воздухе, скребя пустоту, потом обмякли. Я держал мёртвого Пустого за горло и не мог разжать пальцы. Не потому, что свело мышцы. Потому что я знал, что нужно делать дальше, и это знание было страшнее самой твари. Голод не оставлял выбора. Он пульсировал в дыре, в груди, в кончиках пальцев, требовал, обещал — и одновременно с этим я, Артём, человек, помнил вкус хлеба, помнил горячий чай, помнил, что пищу готовят на огне, а не рвут зубами из ещё тёплой туши. Меня замутило. Желудок сжался в спазме, но во рту уже скопилась слюна — густая, вязкая, чужая. Я опустился на колени, уронил тело твари на песок и уставился на него. Серая кожа. Кривая маска. Из пасти вытекает что-то тёмное, похожее на дым, но не дым — оно стелется над песком и впитывается в него, оставляя чёрные разводы. Можно просто не делать этого. Можно встать и уйти. Можно лечь на песок и ждать, пока придёт кто-то покрупнее и решит вопрос за меня. Но я уже знал, что не смогу. Голод не спрашивал. Он гнал вперёд, как гонят скотину на бойню — без объяснений, без уговоров, просто фактом своего существования. И я наклонился над тушей, потому что тело решило раньше, чем я успел сказать себе «нет». Зубы вошли в плоть. Вкус был не таким, как я боялся. Не кровь, не мясо — что-то среднее между электрическим разрядом и горячим металлом. Энергия. Чужая сила потекла в горло, заполняя пустоту в груди, и каждый глоток отдавался дрожью в позвоночнике. Я не жевал — я глотал, захлёбываясь, и одновременно меня выворачивало от осознания того, что я делаю. Рвотный спазм подступил к горлу, столкнулся с голодом и проиграл. Голод оказался сильнее. Я жрал. Руки по локоть в чёрной дымящейся субстанции. Маска заляпана тем же. Песок под коленями пропитался и потемнел. Тварь исчезала кусками — не разлагалась, не гнила, а именно исчезала, растворялась во мне, и я чувствовал, как дыра в груди сжимается на волосок, как мышцы наливаются тяжестью, как зрение обретает резкость, которой не было минуту назад. Когда от твари ничего не осталось, я упёрся лбом в песок и замер. Тишина. Вой вдалеке прекратился. Лес стоял неподвижно. Луна висела на прежнем месте, равнодушная, как линза микроскопа. Я дышал — оказывается, я всё ещё дышал, хотя дыра в груди никуда не делась, — и каждый вдох отдавался эхом в костяной маске. А потом я заметил кое-что ещё. Маска больше не давила. Когда я впервые коснулся её пальцами, она ощущалась как инородный предмет — как гипс на сломанной конечности, как протез, который терпишь только потому, что без него нельзя. Теперь же она сидела на лице плотно, но без напряжения. Словно приросла. И дыра в груди не пульсировала голодом — она молчала, сытая, довольная, и от этого молчания становилось ещё гаже. Тело приняло убийство. Приняло, переварило и теперь ждало следующего. Я сел, вытер руки о песок — тот остался на пальцах белой коркой, — и поднял голову к луне. В голове крутилась одна фраза, одна-единственная мысль, за которую я цеплялся всё то время, пока мои зубы рвали чужую плоть. Я сказал её вслух: — Артём. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, непривычно низко. Маска резонировала, добавляя к звуку костяной призвук, но слово было разборчивым. Человеческим. Я повторил: — Артём. И ещё раз, медленнее, как монеты считают: — Ар-тём. Имя лежало в груди отдельно от дыры. Оно не имело вкуса энергии, не давало силы, не утоляло голод. Но оно было моим. Единственное, что я принёс сюда из того мира, где светило солнце и еду готовили на плите. Я поднялся. Ноги держали уже лучше — мышцы налились силой от первой трапезы, и тело двигалось плавнее, увереннее. Я размял плечи, повертел головой, привыкая к новому диапазону движений. Песок хрустел под босыми ступнями, и я впервые обратил внимание, что обут только в лохмотья — остатки чего-то, что когда-то было тканью, а теперь свисало с лодыжек серыми полосами. В пустыне было холодно. Не морозно — холод шёл изнутри, из самой пустоты этого мира, где никогда не всходило солнце. Я обхватил плечи руками и вдруг понял, что не дрожу. Тело не реагировало на холод. Просто фиксировало факт температуры и продолжало работать. Я повернулся вокруг своей оси, осматривая горизонт. Белая пустыня во все стороны. Кристаллические деревья. Чёрное небо. И далеко, на самой границе видимости, — белая полоса, которая не была песком. Лас Ночес. Дворец Баррагана. Или уже Айзена — я не знал, в какой точке таймлайна очнулся. Но белые стены торчали из песка, как кость, и смотреть на них было всё равно что смотреть на часы с обратным отсчётом. Рано или поздно стрелка дойдёт до нуля. Рано или поздно тот, кто сидит в этой крепости, обратит внимание на нового Пустого, который помнит своё имя. Я отвёл взгляд. Сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно: я выжил. Сделал первый шаг, оплатил его чужой смертью и остался собой. Или тем, что от меня осталось. Я развернулся спиной к Лас Ночес и пошёл в лес. Кварцевые стволы пропускали меня молча. Ветви не цеплялись за плечи, песок не проваливался под ногами. Я шагал размеренно, считая про себя шаги — раз, два, три, — просто чтобы занять голову хоть чем-то, кроме воспоминания о том, как чужая плоть растворялась на языке. На сотом шаге я остановился. Опустился на корточки, зачерпнул горсть песка и высыпал его обратно тонкой струйкой. Песок падал беззвучно. — Артём, — сказал я белому песку. Песок не ответил. — Артём, — сказал я чёрной луне. Луна не шелохнулась. — Артём, — сказал я дыре в собственной груди. Дыра молчала. Сытая. Довольная. Ждущая. Я поднялся и пошёл дальше. Имя лежало в груди, как гвоздь, забитый в стену, — не даёт упасть, не даёт забыть, не даёт раствориться в белой пустыне без остатка. Я буду повторять его каждый раз, когда голод заставит меня сделать то, что я сделал сегодня. И каждый раз, когда чьи-то зубы сомкнутся на моей шкуре. И каждый раз, когда я увижу вдали белые стены Лас Ночес. Потому что если я перестану — меня не станет. А я ещё не закончил.