Последний квинси, второй раз

Урю ждал у ворот. Не у главного выхода, где толпа растекалась по тротуару и галдела на три голоса сразу, а у боковой калитки, возле которой рос кривой клён и о которую обычно приваливали велосипеды. Он стоял ровно, заложив руки за спину, и смотрел на дорожку, по которой должны были идти последние ученики. Портфель висел на левом плече, очки сидели безупречно. Ичиго появился через четыре минуты. Шёл быстро, глядя перед собой, куртка перекинута через локоть. Рукав форменной рубашки был разорван от плеча почти до локтя — ровный разрез, будто по ткани провели лезвием. Урю не окликнул его. Он просто вытащил из-за спины правую руку и положил на лавочку у калитки то, что держал. Рукав. Отрезанный, аккуратно сложенный вдвое, с чёрной пуговицей на манжете. Ичиго остановился. Посмотрел на рукав, потом на Урю. — Исида. — Куросаки. — Это что? — Ты спрашиваешь меня? — Урю поправил очки. — Я думал, ты сам расскажешь. Например, какой именно вид идиота рвёт школьную форму духовной силой. Ичиго перевёл вес с ноги на ногу. Ничего не сказал. Урю дал тишине повисеть. Потом шагнул ближе, не опуская рук. — Я снял замеры возле твоего дома. Сегодня утром, до уроков. Там до сих пор стоит след, и он не хочет рассеиваться. — И что? — Смесь, — произнёс Урю, — синигами, Пустого и квинси. В одном месте. В одно время. В радиусе меньше тридцати метров. Таких конфигураций не бывает в обычном городе, и уж точно не возле дома человека, у которого вчера ночью на форме появился разрез от духовного лезвия. Ичиго сунул руки в карманы. — Слушай, мне некогда. — Некогда — это не ответ. — А мне плевать, что тебе считать ответом. Урю не повысил голоса. Он говорил ровно, тем тоном, каким зачитывают показания приборов. — Остаточная плотность реяцу на твоём рукаве выше, чем у большинства сидящих в этом здании учителей. Форма разрыва — не механическая. Края оплавлены. Если тебя ударили, я хочу знать, кто. Если ты сам себя рванул, я хочу знать, чем. И если ты скажешь, что я ошибся, я принесу сюда счётчик и покажу тебе график. Ичиго молчал. Урю видел, как у него дёрнулся кадык. — Ладно, — сказал Ичиго наконец. — Только не здесь. Он пошёл первым. Урю поднял с лавочки рукав, сложил его в портфель и двинулся следом, на полшага позади и левее, так, чтобы держать Ичиго в поле зрения. В швейном классе пахло пылью, мелом и тёплым машинным маслом. За окном горел закат, оранжевый, тяжёлый, он ложился на столы длинными полосами. Урю закрыл дверь, щёлкнул выключателем, но верхний свет не стал лучше: одна лампа мигала. Ичиго сел на стул возле учительского стола, не дожидаясь приглашения. Урю выдвинул ящик, нашёл игольницу, ножницы, катушку белых ниток и маленькую подушечку для булавок. Всё это он разложил на столе перед собой, ровно, в том порядке, в каком собирался пользоваться. — Сними рубашку. — Чего? — Мне нужен доступ к плечу. Если будешь сидеть в ней, я не смогу нормально стянуть края. Ичиго посмотрел на него, потом стянул рубашку через голову, оставшись в футболке. Его правое плечо было обмотано бинтом, сбившимся, с бурым пятном у ключицы. Урю не спросил, откуда кровь. Он отметил это молча, как ещё один пункт в списке несоответствий, и развернул рубашку на столе. — Рукав оторван не полностью, — сказал он. — Я приметаю его обратно. — Это обязательно? — Ты предпочитаешь учиться в рваном? Я — нет. Он вдел нитку в иголку. Руки двигались ровно, без спешки. Ичиго сидел напротив, положив локти на колени, и смотрел, как игла входит в ткань. — Итак, — произнёс Урю после третьего стежка. — Какому из трёх следов ты обязан сам? — Всем. Иголка остановилась в ткани. — Это невозможно. — Канаэ Исида, — сказал Ичиго. Нить соскользнула с пальца Урю. Он поймал её прежде, чем стежок успел распуститься, и только тогда поднял голову. — Не произноси имя моей матери. — Её убила не болезнь. Урю положил иглу на стол. Очень точно, вдоль края игольницы. — Продолжай. — Аусвеллен, — сказал Ичиго. — Это слово имеет прямое отношение к её смерти и к квинси внутри меня. Урю слышал это слово однажды: отец произнёс его за закрытой дверью, когда считал сына спящим. Теперь Ичиго смотрел прямо на него и не пытался объяснить, откуда знает. — Если это уловка, — сказал Урю, — ты выбрал худшую из возможных. — Поэтому не верь словам. Проверь кровь. Урю смотрел на него сверху вниз. Очки блестели в свете мигающей лампы. — Нужен для чего? — Для проверки. — Проверки чего? — Моей крови. Урю не шевельнулся. — Прошу прощения? — Ты квинси. У тебя есть духовные нити. Я хочу, чтобы ты проверил, что будет с твоей нитью при контакте с моей кровью. — Это опасно. — Знаю. — Для меня опаснее, чем для тебя. — Знаю, — повторил Ичиго. — Поэтому предупреждаю. Урю помолчал. Потом вернулся к столу, взял катушку белых ниток и смотал с неё длинный отрезок. Обернул его вокруг указательного пальца левой руки — туго, виток к витку, так, чтобы конец свободно свисал. — Руку, — сказал он. Ичиго протянул левую руку ладонью вверх. Урю поднял ножницы. Кончик был острый, с блестящим срезом. Он сделал короткий надрез на подушечке пальца Ичиго — не глубокий, но сразу выступила кровь. — Капай на нить. Ичиго сжал палец. Капля сорвалась и упала на белые витки. Нить дёрнулась. Урю почувствовал это всем телом — не ток, не укол, а короткий рывок, будто кто-то схватил его за палец изнутри. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой. Лампы мигнули разом, и верхняя погасла. За окном, уже успевшим потемнеть, задрожала рама. Из глубины класса, от тёмной стены за спиной Урю, раздался голос. Низкий. Чужой. Он не принадлежал Ичиго. Он не принадлежал никому, кто стоял сейчас в этой комнате. — Ну наконец-то. Урю не обернулся. Он стоял, замерев, с нитью, натянутой между пальцами, и чувствовал, как по ней пробегает вибрация, как будто на том конце что-то дышит. Дверь кабинета приоткрылась. Урю увидел это боковым зрением: щель в дверном проёме, за ней — лицо. Бледное, с широко раскрытыми глазами. Орихимэ. Она не вошла. Просто стояла на пороге, прижимая к груди сумку, и смотрела на них. А потом воздух перед её лицом вспыхнул. Короткий оранжевый свет. Тонкий, как лепесток, он выгнулся дугой между ней и столом, на котором лежала рубашка Ичиго. Не щит, не стена — скорее отблеск, который встал между ними и тем, что говорило из глубины комнаты. Он исчез через секунду. Но Урю успел увидеть, как в заколках Орихимэ на миг загорелись две синие точки, и как её ладони, прижатые к сумке, задрожали. Голос из стены рассмеялся. — Слабо. Но мило. Ичиго рванулся вперёд. Урю не понял, когда он успел подняться. Одна секунда — и Ичиго уже стоял между дверью и Урю, сжимая левое запястье правой ладонью, так, что пальцы побелели. — Заткнись, — сказал он. Голос не заткнулся. Он зашептал что-то, слишком тихо, чтобы разобрать слова, но Урю слышал интонацию: насмешливую, тягучую, как будто говоривший растягивал каждую фразу, смакуя её. Ичиго сжал запястье сильнее. По его рукам, от пальцев к локтям, поползли тёмные трещины. Урю видел их даже в полутьме: тонкие, как нити, они расходились по коже, оставляя за собой чёрные линии. Воздух стал холоднее. Потом — снова свет. Короткий, резкий, как вспышка. Он ударил от Ичиго во все стороны, и Урю отшатнулся, закрывая лицо рукой. Нить на пальце лопнула. Катушка покатилась по полу. И всё стихло. Лампа мигнула и зажглась. За окном снова было тихо. Дверь стояла приоткрытой, и в щели Урю видел Орихимэ: она не ушла, она сидела на корточках у стены, прижав ладони к вискам, и смотрела на них. Ичиго стоял, тяжело дыша. Трещины на руках медленно гасли, уходили под кожу, оставляя едва заметные серые полосы. Он опустился на стул, не глядя ни на кого, и упёрся лбом в ладонь. Урю молчал. Он снял очки, протёр их краем рубашки, снова надел. Потом подошёл к столу, поднял с пола катушку и положил её рядом с ножницами. — Я задам один вопрос, — произнёс он. — Не о плане. Не о будущем. О тебе. Ичиго не поднял головы. — Валяй. — Что ты забыл? Тишина. Ичиго сидел, сгорбившись, и смотрел на починенный рукав, который лежал на столе, белый, с ровными стежками. Потом сказал, очень тихо: — Номер на футбольной форме сына. Урю не переспросил. Он слышал каждое слово. — Я помню, как он пришёл с первой тренировки, — продолжал Ичиго. — Потный, довольный, форма липла к спине. Я помню, как он сказал, что хочет играть в нападении. Я помню, как он повернулся ко мне спиной, и я увидел номер. Он замолчал. — Я не помню цифру, — сказал он. — Я знаю, что она была. Я вижу её место на спине. Но цифры нет. Урю стоял у стола, опустив руки. Ему вдруг стало холодно, хотя окно было закрыто. — И это цена, — произнёс он. — Да. — За то, что ты сейчас сделал. — Да. Урю прошёл к двери и открыл её. Орихимэ всё ещё сидела у стены. Он посмотрел на неё сверху вниз. — Всё в порядке? — спросила она, поднимая голову. — Иноуэ, отойди от двери, — сказал Урю. — Его сила ещё нестабильна. Она не двинулась. — Я видела свет, — сказала она. — Из моих заколок. Урю помолчал. — Это была твоя сила. Она сработала в ответ на чужую. Но ты её не контролируешь. Если останешься, будет хуже. Орихимэ посмотрела на него, потом на Ичиго, который всё ещё сидел, опустив голову. Она медленно встала. — Я уйду, — сказала она. — Но я не перестану об этом думать. Урю закрыл за ней дверь. Он вернулся к столу, сел на стул напротив Ичиго и положил руки на колени. — Говори, — произнёс он. Ичиго поднял глаза. — Хогёку в душе Рукии, — сказал он. — Мы вынимаем его добровольно. Урахара проводит извлечение. Мы оставляем ложный след, чтобы Айзен пришёл в Каракуру. И мы рассчитываем, что Гин ударит раньше, чем Айзен успеет воспользоваться сферой. Урю слушал, не перебивая. Когда Ичиго закончил, он снял очки и положил их на стол рядом с починенным рукавом. — Первое, — сказал он. — Ты оставляешь след, но не решаешь, кто им займётся. Если Айзен пошлёт вперёд не себя, а капитана, которого мы не ждём, вы теряете фактор внезапности. — Второе. Извлечение требует трёх дней. Три дня — это двенадцать окон для удара. Урахара не сможет одновременно вести процедуру, держать барьер и отражать атаку. — Третье. — Урю взял очки, но не надел. — Ты ставишь на Гина, но у тебя нет страховки на случай, если он решит, что ты — приманка Айзена, и ударит не туда. Он встал. — Остальные четыре объясню в лавке. Здесь слишком много лишних ушей. Ичиго посмотрел на него. — Ты идёшь. — Я не сказал, что иду. Я сказал, что объясню. — Исида. Урю уже взял портфель. Он застегнул его, поправил ремень на плече и направился к двери. Дверь за ним закрылась с сухим щелчком. В коридоре Урю достал маленький блокнот и записал три пункта — неровно, быстрее, чем позволяла его обычная аккуратность. Для остальных четырёх он оставил ровно четыре пустые строки.