День распределения

Первое, что она почувствовала — неладное с правой рукой. Пальцы сжались на пустоте, там, где должна быть плотная ткань медицинской перчатки, край манжеты, привычная стянутость на запястье. Ладонь скользнула дальше, к локтю — ничего. Голая кожа. Рукав платья. Сакура открыла глаза. Перед ней была деревянная парта. Старая, с выцарапанным в углу цветком — она сама выцарапала его стилусом на втором году Академии, когда Ино сказала, что у неё красивый почерк. За партой сидели дети. Впереди, у доски, стоял Умино Ирука и что-то писал мелом. Она медленно опустила правую руку на столешницу. Пальцы — тонкие, без единого шрама, без въевшейся в кожу зеленоватой пыльцы целебных трав, без следа от ожога на костяшке указательного, который она заработала в тридцать один год, вытаскивая раненого чунина из-под завала. Детская рука. Дата на доске была написана крупно, в столбик: число, месяц, год. Ирука всегда писал дату перед распределением, чтобы выпускники запомнили этот день. Сакура смотрела на цифры и чувствовала, как внутри что-то складывается, точно кость, которую вправляют на место — с глухим, тошнотворным щелчком. Она помнила эту дату. Она помнила её тридцать два года, а теперь сидела здесь, за партой, и смотрела на неё со стороны. День распределения по командам. Точка возврата. Сакура сжала кулак под партой. Костяшки упёрлись в мягкую детскую ладонь — ни мозолей, ни натренированной хватки. Тело не помнило ничего. Тело было двенадцатилетним. Она подняла взгляд от доски и медленно, очень медленно повела им по классу. Наруто. Живой. Сидит через два ряда слева, протектор набекрень, оранжевая куртка задрана на локте — он крутился на стуле и что-то громко шептал Кибе, тыча пальцем в сторону Саске. Живой, шумный, целый. Сакура знала, как он выглядит мёртвым. Знала, как тяжело его тело, когда тащишь его на себе через грязь и обломки. Знала, какой звук издаёт его сердце, когда останавливается. Она перевела взгляд. Саске. Спина прямая, клановая рубашка с веером на спине, тёмные волосы чуть взъерошены у шеи — наверное, бежал в класс последним. Целый. Оба глаза на месте. Он сидел у окна и смотрел на облака, и в этом жесте не было ничего, кроме скуки двенадцатилетнего мальчишки, который ждёт, когда его наконец распределят и оставят в покое. Сакура смотрела на его затылок и видела другое: пустую глазницу, залитую кровью рубашку, пальцы, разжавшиеся в последний момент. Тошнота поднялась мгновенно — горячая, сдавившая горло. Она прижала ладонь к животу и заставила себя дышать ровно. Медленный вдох. Пауза. Медленный выдох. Этому её учила Цунаде: когда тело хочет предать, подчиняй его дыханием. — Сакура? — голос Ино прозвучал прямо над ухом. — Ты чего? Она повернула голову. Ино. Розовая лента в светлых волосах, чуть съехавшая набок, встревоженные глаза, знакомый наклон головы. Ино, которая умрёт через двенадцать лет от руки человека, которому они обе доверяли. Ино, которая будет лежать на холодной земле, и Сакура будет стоять над ней, сжимая кулаки, потому что опоздала на четыре минуты. — Ничего, — сказала Сакура. Голос вышел выше, чем она ожидала, и она едва не поморщилась. — Не выспалась просто. Ино фыркнула, но взгляд остался пристальным. — Ты всю ночь зубрила, что ли? У тебя лицо такое, будто ты призрака увидела. Можно было ответить — что-то простое, девчоночье, в духе двенадцатилетней Сакуры, которая ещё не знает, что такое полевая хирургия под обстрелом. Но слова не шли. Сакура выдавила улыбку — мышцы послушались с задержкой, будто лицо забыло, как это делается. — Вроде того. Она отвернулась, пока Ино не успела спросить ещё что-нибудь, и снова посмотрела на класс. Теперь — методично, как просматривают список пациентов перед обходом. Второй ряд, третья парта. Толстые наручи на предплечьях, шрам на скуле — неудачное падение с дерева, он рассказывал об этом на выпускном. Она помнила его лицо. Помнила дату его смерти: через пять лет, в лесу за Страной Дождя, колотая рана в бедро — перебита артерия, умер от потери крови, пока до него добирались медики. Четвёртый ряд, у окна. Короткая стрижка, веснушки. Эта девочка погибнет через семь лет — обрушение здания во время землетрясения в Конохе. Сакура будет разбирать завалы вместе с ней и не успеет. Первый ряд, крайняя парта. Она не помнила имени, но помнила лицо. Этот мальчик умрёт через три года. Несчастный случай на тренировке. Никто не виноват. Просто неудачно упал. Сакура опустила взгляд на парту. Перед ней лежал чистый лист бумаги — запасной, для заметок. Она взяла ручку и провела пальцем по краю листа, проверяя, как сильно давить пером. Детские мышцы ещё не натренированы — ручка дрогнула, линия вышла неровной. Она нажала сильнее, и перо продавило бумагу почти насквозь. Вдох. Выдох. Она знала, как они умрут. Знала даты, обстоятельства, причины. Знала, кого из них можно спасти, а кто обречён, потому что его смерть — часть большой игры, в которой она тогда, в первый раз, была всего лишь пешкой. Но теперь у неё было тридцать два года памяти и двенадцатилетнее тело, которое даже ручку не могло удержать как следует. Ирука постучал мелом по доске, призывая к тишине. — Итак, — сказал он, и голос у него был такой, каким говорят с детьми, которых вот-вот отправят во взрослую жизнь: торжественный и чуть-чуть грустный, — сейчас я зачитаю распределение по командам. Прошу внимания. Сакура выпрямилась на стуле. Медленно. Спина держалась ровно — привычка, вбитая годами практики, тело ещё помнило, как стоять и сидеть правильно, даже если мышцы были чужими. Ирука начал зачитывать списки. Команда первая, команда вторая, команда третья. Имена, которые Сакура помнила. Имена, которые она вычёркивала из списков живых — одно за другим, год за годом. Она слушала и механически запоминала составы, хотя часть из них уже не имела смысла. Эти люди скоро исчезнут из её жизни по-настоящему, и нужно будет решить, кого из них она попытается удержать. — Команда седьмая, — произнёс Ирука, и голос его чуть изменился — он всегда чуть напрягался, когда зачитывал этот состав. — Узумаки Наруто. Наруто подскочил на месте и заорал что-то радостное. Сакура не разобрала слов. Она смотрела на его затылок — светлые волосы, протектор набекрень — и видела, как он лежит на земле, неподвижный, и как она сама стоит над ним на коленях, пытаясь запустить сердце. — Харуно Сакура. Она не вздрогнула. Не сглотнула. Не выдала себя ни единым движением. Только пальцы левой руки сжали ручку сильнее, чем нужно — так сильно, что пластик хрустнул. Она разжала пальцы. Медленно. Один за другим. — Учиха Саске. Саске не пошевелился. Только перестал смотреть в окно и чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы бросить короткий взгляд на Ируку. Как будто ему было всё равно, с кем его поставят. Как будто он ещё не знал, что через несколько недель его клан перестанет существовать, а сам он станет тем, кого Сакура будет искать по всему миру, теряя и находя снова и снова. Ирука продолжал говорить — что-то про сбор у моста в восемь утра, про наставника, который будет ждать. Сакура слушала и не слышала. Она смотрела на затылок Саске и рисовала на полях листа маленький крест. Тонкая линия поперёк. Тонкая линия вдоль. Точка в центре — туда, где пересекаются координаты времени и места. Напоминание себе, что времени в обрез. Она положила ручку на парту и накрыла лист ладонью. Ладонь была маленькая, детская, без единого шрама. Под ладонью лежал крест — первый сознательный шаг в новом круге. Ирука закончил читать списки и сказал что-то напутственное. Класс зашумел, задвигал стульями. Наруто уже стоял на парте и что-то кричал Саске, а Саске даже не оборачивался. Ино тронула Сакуру за плечо и что-то спросила — она не расслышала. Она смотрела на свои пальцы — тонкие, бледные, без единого следа зелёнки, — и думала о том, что через три дня ей нужно будет найти способ поговорить с Какаши так, чтобы он не заподозрил ничего раньше времени. Через неделю — выйти на след Итачи, не привлекая внимания АНБУ. Через месяц — успеть к дате резни с рабочим планом, а не с пустыми руками, как в прошлый раз. А пока — встать, улыбнуться Ино, выйти из класса и сделать вид, что всё в порядке. Сакура поднялась со стула. Взяла лист со стола, сложила его пополам и убрала в карман платья. Ткань была тонкая, дешёвая — она помнила это платье по фотографиям с похорон. — Сакура, ну ты идёшь? — Ино стояла в проходе и нетерпеливо махала рукой. — Иду, — сказала она. Голос всё ещё звучал выше, чем нужно. Ничего. Она привыкнет. Она обогнула парту, бросила короткий взгляд на дверь, за которой исчезла спина в клановой рубашке с веером, и пошла к выходу.