Осколок

Орихиме проснулась от того, что дождя не было. Он шёл три дня подряд. Она привыкла засыпать под его стук по стеклу, по жестяному козырьку над балконом. Теперь стука не было. Не было шороха капель, не было ничего. Окно было открыто настежь. Она не открывала его перед сном. Декабрь, холод, дождь — она закрыла его и проверила задвижку. Сейчас створка стояла нараспашку, и в комнату вливался холодный воздух — влажный, тяжёлый, пахнущий не дождём, а чем-то другим. Этот запах был гуще, темнее, он оседал на языке металлическим привкусом. Так пахло в Лас Ночес перед тем, как открывалась гарганта. Орихиме села. Одеяло соскользнуло на пол. — Улькиорра? Тишина. Она прошла через комнату, толкнула дверь в коридор. Лампа, которую она оставляла включённой на ночь, не горела. Дверь в его комнату была открыта. Пусто. Одеяло сложено ровным квадратом, угол к углу. Она вернулась к окну. Выглянула. Улица была пуста. Фонари горели — все до единого, — но горели странно. Свет их дрожал. Не мигал, не гас, а именно дрожал — как будто сам воздух вокруг фонарей был плотнее, чем должен быть. Асфальт блестел после дождя. И в центре перекрёстка, прямо под фонарём, стоял он. Улькиорра. Он был босой. Рубашка та же, что и вчера, — светлая, мятая, с закатанными рукавами. Он стоял спиной к дому, лицом к пустой дороге, и не двигался. Ветер трепал его волосы, а он не замечал. Орихиме смотрела на него сверху. Что-то было не так. Она не могла понять, что именно, — но тело поняло раньше. Пальцы сжали подоконник. Воздух стал гуще, тяжелее, он давил на грудь, как давит вода на глубине. Давление реяцу. Она не чувствовала такого с войны. Оно исходило от него — не волнами, как бывает при атаке, а ровным, сплошным полем. Фонари дрожали не просто так. Их свет преломлялся в этом поле, искажался, плыл. Она накинула плащ прямо поверх пижамы и выбежала из квартиры. Лестница — три пролёта вниз, босиком, не чувствуя холода. Дверь подъезда была открыта. Она выскочила на улицу. — Улькиорра! Он не обернулся. Она подошла ближе. Асфальт был ледяным, мокрым, и она чувствовала каждый камешек. Давление нарастало. Чем ближе она подходила, тем тяжелее становилось дышать. Воздух дрожал — физически, зримо, как дрожит воздух над раскалённым асфальтом. Только здесь было холодно — так холодно, что её дыхание вырывалось паром. Она остановилась в трёх метрах от него. Он по-прежнему не двигался. Но теперь она видела то, что не было видно сверху. По его рукам шли чёрные прожилки. Они начинались от пальцев — от самых кончиков, от ногтей, — и поднимались вверх, к запястьям, к локтям, исчезая под закатанными рукавами. Они были под кожей. Они двигались. Медленно, плавно, как чернила в воде, они пульсировали, расширялись и сжимались в такт чему-то, чего она не слышала. Шея. На шее тоже — от ворота рубашки вверх, к подбородку, к скулам. Чёрные линии, тонкие, как трещины на фарфоре. — Улькиорра, — сказала она. — Посмотри на меня. Он не посмотрел. А потом асфальт треснул. Она услышала этот звук — глухой, низкий, как будто под землёй что-то сдвинулось. Трещина побежала от его босых ног вперёд, к центру перекрёстка. Асфальт расходился, крошился, и из трещины поднимался свет. Не жёлтый. Не белый. Чёрный. Чёрный свет — такого не бывает, такого не может быть, но он был. Он поднимался из трещины, как пар, как дым, как сама темнота, получившая плотность и вес. Воздух загудел. Фонари замигали — один, другой, третий — и погасли. Разлом открывался. Она видела такое раньше. В Уэко Мундо. Но там это делали осознанно — резали пространство гаргантой, и края разрыва были ровными, как по линейке. Здесь не было ровных краёв. Разлом шёл рвано, грубо, как будто сама реальность не выдерживала давления и лопалась по швам. Из разлома высунулась рука. Огромная. Белая. С когтями вместо пальцев — длинными, чёрными, загнутыми внутрь. Рука упёрлась в край разлома, и асфальт вокруг неё пошёл трещинами. Когти прочертили борозды в камне — глубокие, как от экскаватора. Разлом расширялся. Орихиме отступила на шаг. Пустой лез наружу. Она не знала этого типа. Не знала его маски — длинной, вытянутой, как лошадиный череп, с провалами глазниц, в которых горел жёлтый свет. Не знала его тела — массивного, горбатого, с конечностями разной длины, как будто собранного из частей разных существ. Он был огромен. Метра три в холке, не меньше. Когда он выбрался полностью и встал на задние лапы, его голова оказалась вровень с фонарным столбом. Он открыл пасть. Рёв был низким. Таким низким, что она почувствовала его не ушами, а грудью, животом, костями. Задрожали стёкла в окнах. Где-то закричала собака — и замолкла. Пустой повернул голову. Жёлтые огни в глазницах скользнули по улице, по домам — и остановились на ней. Она не успела испугаться. Потому что в этот момент Улькиорра сдвинулся с места. Он не побежал. Не прыгнул. Он просто исчез — и в следующую долю секунды оказался перед Пустым. Не сонидо. Не было ни звука, ни смазанного движения. Он просто был здесь — и вдруг стал там. Как будто расстояние между двумя точками перестало существовать. Он ударил. Она не видела удара. Видела только результат: Пустой отлетел назад, врезался в припаркованную машину, смял её в гармошку. Металл заскрежетал. Стекло брызнуло крошевом. Сигнализация взвыла — и захлебнулась. Улькиорра стоял на том месте, где только что был Пустой. Рука его была поднята — та самая рука, которой он держал чай, которой он касался её груди. Сейчас она была чёрной от крови Пустого. Чёрные прожилки на ней пульсировали быстрее. Он не оборачивался. Не говорил. Не смотрел на неё. Пустой поднялся. Машина под ним была сплющена в лепёшку. Он оттолкнулся от неё — и прыгнул. Огромная туша взлетела в воздух, закрыв собой полнеба. Когтистая лапа описала дугу и обрушилась вниз. Улькиорра не уклонился. Он поднял руку и остановил удар. Просто остановил — выставил ладонь, и когтистая лапа замерла, как будто врезалась в стену. Воздух вокруг них сгустился, пошёл рябью. Асфальт под ногами Улькиорры треснул и просел — но сам он не сдвинулся ни на сантиметр. Орихиме видела его лицо. Оно было пустым. Не спокойным, как обычно. Не сосредоточенным, как когда он наблюдал за рекой. Пустым. Совершенно, абсолютно пустым, как маска, которой у него больше не было. Зелёные глаза смотрели на Пустого — и не видели его. Чёрные прожилки поднялись выше. Они уже были на висках. На лбу. Спускались по переносице к глазам. Они двигались, пульсировали, и с каждым их движением давление реяцу становилось сильнее. Улькиорра сжал пальцы. Лапа Пустого хрустнула. Когти треснули. Пустой взревел — и Улькиорра рванул его вниз, на себя, и ударил второй раз. Этот удар она увидела. И пожалела. Его рука прошла сквозь грудь Пустого, как нож сквозь бумагу. Белая плоть разошлась, брызнула кровью — чёрной, густой, дымящейся на холодном воздухе. Пустой закричал. Улькиорра выдернул руку — и ударил снова. И снова. И снова. Он разрывал его. Не убивал — убийство было бы быстрым. Он именно разрывал — методично, молча, без единого звука. Кровь летела во все стороны. Клочья белой плоти падали на асфальт. Пустой пытался вырваться, бил лапами, но Улькиорра не замечал ударов. Один коготь рассёк ему плечо — он не дрогнул. Второй ударил в бок — он даже не покачнулся. Орихиме стояла и смотрела. Она не могла пошевелиться. Не от страха — страх был, но он был где-то далеко. Она не могла пошевелиться, потому что не знала, что делать. Кого спасать? Его? Пустого? Себя? Улицу, которая уже начала разрушаться? Потому что он крушил улицу. Он больше не бил прицельно. Его движения стали шире, размашистее, неконтролируемые. Удар, предназначенный Пустому, задел фонарный столб — и столб сложился пополам, провода лопнули, искры брызнули на асфальт. Следующий удар разнёс витрину магазина на углу — стекло взорвалось, манекен в летнем платье вылетел на тротуар и раскололся. Ещё удар — и стена дома пошла трещиной, штукатурка посыпалась, кирпичи вывернуло наружу. Пустой уже не сопротивлялся. Он висел в его руках — разорванный, изломанный, едва живой. Но Улькиорра продолжал. Он бил и бил, и с каждым ударом его реяцу становилось плотнее, темнее, тяжелее. Чёрные прожилки уже покрывали всё лицо. Они пульсировали в такт ударам. Орихиме поняла. Это была не битва. Это был голод. Его природа Пустого не вернулась как способность. Она вернулась как инстинкт — слепой, безличный, не знающий разницы между врагом и стеной, между Пустым и городом, между ней и асфальтом под ногами. Он не защищался. Не нападал. Он просто пожирал — всё, до чего мог дотянуться. — Улькиорра! — закричала она. Он не услышал. Он отшвырнул останки Пустого — они ударились о стену и сползли вниз, оставляя чёрный след. Разлом всё ещё был открыт. Из него поднимался чёрный свет, и воздух дрожал, и где-то вдалеке уже выли сирены. Он повернулся. И она увидела его глаза. Зелёные. Всё ещё зелёные — но теперь в них не было ничего. Ни узнавания. Ни вопроса. Ни того странного, почти человеческого внимания, с которым он смотрел на реку, на дождь, на неё. Только пустота. Только голод. Только безличная, бесконечная, неутолимая жажда, которой было всё равно, что пожирать. Он шагнул к ней. Она отступила. — Улькиорра, — сказала она. — Это я. Орихиме. Он не остановился. Чёрные прожилки на его лице пульсировали. Руки висели вдоль тела, с пальцев капала чёрная кровь. Он шёл на неё — медленно, неотвратимо, как идёт вода, как идёт время, как идёт всё, что нельзя остановить словами. Она выхватила телефон. Пальцы дрожали. Экран скользил. Она нажала вызов — быстрый набор, первый в списке. Гудок. Второй. Третий. — Иноуэ? — Голос Ичиго был сонным, хриплым. — Что случилось? Ты знаешь, сколько времени? — Куросаки-кун. — Её голос сорвался. — Он... здесь разлом. Пустой. Улькиорра, он... — Что?! Где ты?! — У моего дома. Перекрёсток. Он... он не... — Я бегу. Не двигайся. Я бегу. Гудки. Она набрала второй номер. Рукия. Гудок. Ещё гудок. Ещё. — Иноуэ? — Кучики-сан. Разлом. У моего дома. Улькиорра... его реяцу... оно... — Поняла. Держись. Мы идём. Гудки. Улькиорра был в десяти метрах. Восьми. Пяти. Она бросила телефон. — Улькиорра, — сказала она. — Посмотри на меня. Он не посмотрел. Его глаза смотрели сквозь неё — туда, где был разлом, туда, где была пустота, туда, где не было ничего, что можно было бы назвать. Она попятилась. Уперлась спиной в фонарный столб — холодный, мокрый, дрожащий. Отступать было некуда. Вдалеке она услышала голоса. Ичиго — он кричал что-то, она не разбирала слов. Рукия — её голос был резче, ближе. Ещё чей-то — наверное, Урю, он всегда появлялся раньше, чем его ждали. Они не успевали. Она поняла это раньше, чем услышала их шаги. Они были слишком далеко. Слишком медленно — по сравнению с ним. Слишком хрупко — по сравнению с тем, что стояло перед ней. Она не могла ждать. Она подняла руки. Шун Шун Рикка отозвались сразу — шесть огоньков, шесть фей, шесть частиц её души. Они закружились вокруг неё, быстрее обычного, тревожнее. Аямэ и Шуно смотрели на неё расширенными глазами. — Орихиме-сама, — сказала Аямэ. — Это... это не рана. — Я знаю. — Его реяцу, — сказала Шуно. — Оно другое. Оно не то, что было. Мы не можем его исцелить. — Я не прошу исцелять. Они замерли. Все шестеро. — Я прошу отвергнуть, — сказала Орихиме. Улькиорра был в трёх метрах. Его рука поднялась — медленно, как во сне, — и чёрные прожилки на ней светились, пульсировали, жили своей жизнью. — Отвергнуть событие, — сказала Орихиме. — Отвергнуть разлом. Отвергнуть эту ночь. Отвергнуть то, что с ним случилось. Сделать так, будто этого не было. — Орихиме-сама, — прошептал Тсубаки. — Ты понимаешь, что просишь? Это не рана. Это реальность. Ты просишь отвергнуть реальность. — Да. — Ты заплатишь за это. Заплатишь больше, чем платила когда-либо. Ты можешь потерять нас. Ты можешь потерять себя. — Я знаю. Улькиорра сделал ещё шаг. Его рука была в метре от её лица. Она видела каждую прожилку, каждую трещину, каждую частицу тьмы, которая двигалась под его кожей. Она видела его глаза — пустые, мёртвые, не её, не его, ничьи. И она сказала: — Этого не было. Шун Шун Рикка вспыхнули. Она почувствовала, как сила уходит из неё — не течёт, не льётся, а именно уходит, вырывается, выдирается с корнем. Это было не похоже на исцеление. При исцелении она отдавала реяцу — частями, порциями, контролируемо. Сейчас она отдавала всё. Всю себя. Каждую каплю энергии, каждую искру силы, каждый грамм воли. Свет Шун Шун Рикка развернулся вокруг неё — не щитом, не куполом, а чем-то иным. Чем-то, что она не делала никогда раньше. Он не защищал. Не лечил. Он менял само пространство вокруг неё — переписывал, отменял, делал небывшим. Разлом дрогнул. Чёрный свет, поднимавшийся из него, задрожал — и начал втягиваться обратно. Трещина в асфальте не закрывалась — она исчезала. Просто переставала быть. Асфальт становился целым — не залеченным, не затянувшимся, а таким, каким был до того, как треснул. Останки Пустого у стены дрогнули — и растаяли. Не рассыпались, не испарились — именно растаяли, как будто их никогда не было. Чёрная кровь на асфальте исчезла. Когти, обломки маски, клочья плоти — всё исчезало, стиралось, отменялось. Улькиорра замер. Его рука остановилась в сантиметре от её лица. Чёрные прожилки на ней дрогнули — и начали бледнеть. Медленно. Неохотно. Как будто тьма не хотела уходить. Но сила Орихиме давила на неё — не лечила, не выжигала, а именно отменяла. Делала так, будто её никогда не было. Он пошатнулся. Реяцу вокруг него гасло. Давление падало — резко, рывками, как будто кто-то выдёргивал опоры из-под невидимого купола. Фонари — те, что уцелели, — замигали и снова зажглись. Жёлтый свет залил перекрёсток. Орихиме не чувствовала ног. Не чувствовала рук. Она висела в воздухе — или ей казалось, что висела, — и сила всё уходила, уходила, уходила. Шун Шун Рикка мерцали. Их свет становился тусклее. Медленнее. Тише. Разлом закрылся. Она услышала этот звук — не звук даже, а отсутствие звука. Гул, который стоял над улицей, исчез. Чёрный свет погас. Асфальт был цел. Только машина — раздавленная, смятая — лежала у тротуара, и витрина магазина зияла пустым проёмом, и фонарный столб валялся поперёк дороги. Это она не смогла отвергнуть. Не хватило сил. Или не хватило понимания — она не знала, можно ли отвергнуть то, что сделал он, не отвергая его самого. А потом Улькиорра упал. Он рухнул на асфальт — тяжело, безвольно, как падает марионетка с обрезанными нитями. Чёрные прожилки исчезли с его лица. Кожа была бледной — бледнее обычного, почти прозрачной. Глаза закрыты. Он не дышал — или дышал так тихо, что она не слышала. Орихиме хотела подойти. Сделала шаг — и ноги подломились. Она упала на колени. Потом на бок. Асфальт был холодным, мокрым, и она чувствовала каждую неровность, каждый камешек. Телефон лежал рядом. Экран горел — вызов был ещё активен, и оттуда доносился голос Ичиго, далёкий, искажённый: — Иноуэ! Иноуэ, ответь! Что там у вас?! Иноуэ! Она не могла ответить. Язык не слушался. Губы не двигались. Она лежала на асфальте и смотрела на небо — серое, предрассветное, пустое. Дождь не начинался. Воздух был тих. Мир замер. Шун Шун Рикка угасали. Один за другим — шесть огоньков, шесть фей, шесть частей её души — они становились прозрачными, бледными, едва видимыми. Аямэ что-то говорила — она не слышала. Тсубаки что-то кричал — она не разбирала слов. Она повернула голову. Улькиорра лежал в двух метрах от неё. Лицом вверх. Руки раскинуты. На рубашке — чёрные пятна, не исчезнувшие, не отменённые. Плечо рассечено. Бок разорван. Но грудь — грудь была цела. И она увидела, как она поднимается и опускается. Медленно. Слабо. Но поднимается и опускается. Он дышал. Она закрыла глаза. Шаги она услышала раньше, чем голоса. Тяжёлые, быстрые, отчаянные — кто-то бежал по асфальту, не разбирая дороги. Потом ещё одни — легче, стремительнее. И ещё — чёткие, размеренные, как метроном. — Иноуэ! Ичиго. Он упал на колени рядом с ней, подхватил её голову, приподнял. Его руки дрожали. Лицо было белым — белее, чем у неё. — Иноуэ, что ты... что ты сделала? Что ты, чёрт возьми, сделала?! Она не ответила. Не могла. Рукия появилась через секунду. Она остановилась над Улькиоррой, глядя на него сверху вниз. Лицо её было неподвижным — только глаза сузились. Она перевела взгляд на раздавленную машину. На разбитую витрину. На поваленный столб. На закрывшийся разлом, которого больше не было. — Она отвергла это, — сказала Рукия. Голос был тихим. — Она отвергла событие. — Что?! — Ичиго поднял голову. — Что это значит?! — Это значит, что она сделала так, будто ничего не было. Разлом. Пустой. Всё, что здесь произошло. — Но... — Ичиго посмотрел на машину, на витрину, на столб. — Но это же есть. Разрушения есть. — Она отвергла не всё. — Рукия присела рядом с Орихиме. — Она отвергла то, что могла. То, что было связано с ним. С его реяцу. С разломом. Остальное... на это не хватило. Урю подошёл последним. Он был в пальто поверх пижамы, с луком в руке — синим, светящимся, готовым к бою. Он посмотрел на Улькиорру. Потом на Орихиме. Потом на разбитую улицу. — Я опоздал, — сказал он. Это был не вопрос. — Мы все опоздали, — сказала Рукия. — Она справилась сама. — Справилась? — Ичиго почти кричал. — Ты посмотри на неё! Она не может пошевелиться! Она едва дышит! Ты называешь это «справилась»?! — Я называю это «выжила», — сказала Рукия. — И он тоже. Она кивнула на Улькиорру. Ичиго проследил за её взглядом. Увидел его — бледного, окровавленного, но живого. Дышащего. — Твою мать, — сказал Ичиго. — Твою мать. Он опустил голову. Прижался лбом к волосам Орихиме. Плечи его дрожали. Орихиме лежала, не открывая глаз. Она чувствовала руки Ичиго — тёплые, крепкие, надёжные. Чувствовала холод асфальта. Чувствовала, как где-то на грани сознания мерцают Шун Шун Рикка — слабее, чем когда-либо, но всё ещё здесь. Всё ещё живы. Она не знала, сколько пролежала так. Минуту. Час. Вечность. Потом она услышала шаги — медленные, тяжёлые, приближающиеся с другой стороны улицы. Ренджи. Она узнала его походку. — Что здесь... — Он осёкся. — Что здесь произошло? — Потом, — сказала Рукия. — Сейчас — свяжись с отрядом. Скажи, что аномалия подтверждена. Скажи, что боевая угроза была. Была — и устранена. — Устранена? — Ренджи посмотрел на Улькиорру. — Он жив. — Он жив, — сказала Рукия. — Но то, что в нём проснулось, — нет. Она это отвергла. Ренджи перевёл взгляд на Орихиме. На её бледное лицо. На её руки, бессильно лежащие на асфальте. На её закрытые глаза. — Она заплатила за это, — сказал он. — Да, — сказала Рукия. — Заплатила. Орихиме не слышала их. Она была где-то далеко — за гранью слов, за гранью звуков, за гранью всего, что можно было назвать. Она падала в темноту — медленно, как падает лист в тихую воду, — и единственное, что она чувствовала, было тепло. Тепло его руки на своей груди. Тепло, которое она запомнила. Тепло, которое никто не мог отвергнуть. Перед тем как сознание ушло, она подумала только одно. Она не знала, кого оставила позади. Того, кто спрашивал о сердце, стоя под дождём, — или того, кого она только что сделала небывшим. И не знала, проснётся ли он прежним. Или проснётся ли вообще. Темнота сомкнулась над ней, и последним, что она услышала, был голос Ичиго — далёкий, отчаянный, зовущий её по имени.