Куросаки

Лифт не работал. Ичиго не стал ждать — рванул по лестнице, перешагивая через две ступени, потом через три. На третьем пролёте правая нога зацепилась за край ступеньки, и он едва не рухнул лицом вперёд. Схватился за перила. Металл был холодным, мокрым, и пальцы соскользнули. Он удержался на ногах только потому, что вбил плечо в стену. В ушах звенело. Сердце грохотало где-то в горле. Урю позвонил сорок минут назад. Не стал ждать неделю. «Синигами в городе, — сказал он сухо, без приветствия. — Кучики и Абарай. Я не знаю, с чем они пришли, но если они засекут то же, что засёк я, у тебя не останется и часа. Так что я рассказал Куросаки сейчас. Злись сколько хочешь». Ичиго не злился на Урю. Он думал о голосе, который услышал из телефонной трубки, когда Урю сказал: «Она вернула его» — и замолчал, давая ему самому сложить два и два. Он сложил. Сложил и выронил трубку, и она ударилась об пол, а он уже бежал — через весь город, не чувствуя ног, не чувствуя лёгких, не чувствуя ничего, кроме бешеного пульса в висках. Четвёртый этаж. Он остановился перед дверью и упёрся ладонью в косяк. Лёгкие горели. В боку кололо так, будто туда загнали нож. Раньше — год назад — он мог пробежать в десять раз больше и даже не запыхаться. Сейчас он стоял, согнувшись пополам, и не мог отдышаться. Из-за двери доносились голоса. Первый — высокий, быстрый, с теми самыми интонациями, которые он знал наизусть: Орихиме говорила, и в голосе её была тревога, но не страх. Она убеждала. Второй голос был низким и ровным. «Я не понимаю, почему это важно». Ичиго узнал его мгновенно. Не по тембру — он слышал этот голос всего несколько раз в жизни. Он узнал его по тому, как слова ложились друг за другом — ровно, без эмоций, как будто их выкладывали на стол по одному. Так говорил только один человек. Или не человек. Он выпрямился и ударил кулаком в дверь. Три удара. Быстрых, тяжёлых. Таких, после которых не спрашивают «кто там». Голоса за дверью стихли. Шаги — быстрые, лёгкие, он знал эти шаги. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Орихиме стояла на пороге, и первое, что он увидел, — её лицо. Она не выглядела виноватой. Она выглядела так, как выглядит человек, который уже всё решил и теперь ждал только случая сказать это вслух. Волосы собраны в хвост, заколки на месте, домашняя футболка с дурацким кроликом, которую он помнил ещё со школы. И глаза — широко открытые, ясные, смотрящие прямо на него. — Куросаки-кун, — сказала она. — Заходи. Она не спросила, откуда он узнал. Просто отступила в сторону, освобождая проход. Ичиго шагнул в коридор. Он прошёл на кухню и остановился в дверях. Улькиорра Шиффер сидел на табурете у окна. Без маски. Без дыры в груди. В рубашке, которая была ему велика — чужая рубашка, Ичиго вдруг понял, что это, кажется, рубашка брата Орихиме. Босиком. С мокрыми волосами, как будто он только что вышел из-под дождя. Он поднял голову. Зелёные глаза встретились с карими. На секунду — одну короткую секунду — Ичиго показалось, что сейчас всё повторится. Что Улькиорра встанет, примет боевую стойку, выбросит руку для серо. Что будет бой. Что будет танец, который они танцевали на куполе Лас Ночес, — удар, блок, взрыв реяцу, кровь на белом камне. Улькиорра не встал. Он посмотрел на Ичиго — и отвёл взгляд. Медленно, спокойно, как отводят взгляд от предмета, который не представляет интереса. Ичиго видел это движение. Видел, как зелёные глаза скользнули по его лицу, по сжатым кулакам, по дрожащим от бега ногам — и ушли в сторону, к окну, за которым шёл дождь. В этом движении не было высокомерия. Не было презрения. Он просто посмотрел — и перестал смотреть. Как будто Ичиго был пустым местом. Ичиго шагнул вперёд. Правая нога подвернулась. Мышцы бедра свело судорогой, и колено подогнулось. Он качнулся вперёд и ударился плечом о дверной косяк. Удар вышел глухим, неловким. Из горла вырвался звук — не то рычание, не то вскрик. Орихиме дёрнулась к нему. — Куросаки-кун! — Не подходи. Он выпрямился сам. Медленно, опираясь на косяк, чувствуя, как дрожат руки. В глазах плыло. Он смотрел на Улькиорру — и ненавидел его. Не за прошлое. За это. За то, как он сидел сейчас, прямой и неподвижный, как будто всё происходящее не имело к нему отношения. За то, что ему не нужно было опираться на стены, чтобы стоять. — Встань, — сказал Ичиго. Голос прозвучал хрипло, сорванно. Он сам едва узнал его. Улькиорра перевёл взгляд от окна обратно на него. — Зачем? — Я сказал — встань. — Ты хочешь драться. — Это был не вопрос. Констатация факта. Так говорят о погоде: идёт дождь, ты хочешь драться, чайник вскипел. — Но ты не можешь. Ичиго сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Я сказал — встань. — Нет. Слово упало в тишину кухни, как камень в воду. Ичиго смотрел на него — на это бледное лицо, на эти пустые зелёные глаза, на эту чужую рубашку, которая сидела на нём мешком, — и понимал, что драки не будет. Не потому, что он не хотел. Не потому, что Улькиорра боялся. А потому, что один из них всё ещё был воином — даже без силы, даже в человеческом теле, — а второй уже нет. И воином был не Ичиго. — Орихиме, отойди, — сказал он. Она стояла в дверях кухни, за его спиной. Он не оборачивался. Он ждал, что она отступит в сторону, как отступала всегда, когда он просил. Она не отступила. — Нет, — сказала она. Ичиго обернулся. Орихиме смотрела на него. В её глазах не было страха — того страха, который он помнил по Лас Ночес, когда она стояла за решёткой и ждала, что кто-нибудь придёт. Сейчас она не ждала. Она стояла, расставив ноги, загородив собой проход, и смотрела на него так, как смотрят на того, кто переступил черту. — Куросаки-кун, — сказала она. — Послушай меня. — Я слушал. Целый год. Ты мне лгала. — Я не лгала. Я просто не говорила. — Это одно и то же. — Нет. — Она покачала головой. — Ложь — это когда ты говоришь неправду. Я ничего не говорила. Я ждала. — Чего ты ждала? — Он повысил голос, и эхо ударилось о стены маленькой кухни. — Пока он снова кого-нибудь убьёт? Пока шинигами придут и заберут тебя вместе с ним? — Пока ты будешь готов услышать. Она сказала это тихо. Без упрёка. Без злости. Просто сказала — и Ичиго осёкся, потому что в её голосе было что-то, чего он никогда раньше не слышал. Спокойная, взрослая уверенность человека, который уже всё решил. — Я не была готова, — продолжила она. — Ты не был готов. Исида-кун не был готов. Никто не был готов. Я ждала, когда кто-нибудь будет готов. Исида-кун оказался первым. Ты — вторым. Ичиго смотрел на неё. В висках стучало. — Ты год жила с ним, — сказал он. — Год. В этой квартире. И молчала. — Да. — Ты понимаешь, кто он такой? — Да. — Ты понимаешь, что он сделал? — Да. — Она не отводила взгляда. — Он убил тебя. Один раз. Почти. — Почти — не считается? — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, злой. — Он пробил мне грудь рукой. Я висел на этой руке, Орихиме. Я умирал. А теперь ты говоришь мне, что он живёт у тебя на кухне и это нормально? — Я не говорила, что это нормально. — Тогда что ты говоришь? — Я говорю, что это моё решение. Ичиго выдохнул. Воздух вышел со свистом, как из проколотой шины. — Твоё решение, — повторил он. — Твоё решение — прятать врага. Твоё решение — рисковать всем. Твоё решение — молчать год, пока я думал, что ты просто устала, что тебе нужно время. А ты не отходила. Ты ждала его. Он ткнул пальцем в сторону Улькиорры. Рука дрожала. — Он сидит здесь, — сказал Ичиго. — В твоей квартире. В рубашке твоего брата. И ты закрываешь его от меня. Орихиме молчала. — Почему? — спросил он. — Просто скажи — почему? Что он такого сделал? Чем он заслужил... — Я не знаю. Она перебила его — тихо, но твёрдо. Ичиго замолчал. — Я не знаю, — повторила она. — Я не знаю, заслужил ли он. Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, что будет дальше. Я знаю только одно: я его вернула. Не специально. Не планируя. Это случилось. И теперь он здесь, и он не опасен, и я не дам его убить только за то, что он существует. Даже тебе. — Даже мне? — Даже тебе. Что-то хрустнуло. Ичиго не сразу понял, что это — он сам. Что-то внутри него, что держалось последний год на честном слове, на злости, на привычке быть защитником, — сломалось. — Орихиме, — сказал он. — Отойди. Я не буду с ним драться. Я просто хочу посмотреть ему в глаза. — Зачем? — Затем, что он убил меня. Затем, что он держал тебя в плену. Затем, что я год жил с мыслью, что он рассыпался пеплом, а он сидит здесь и смотрит в окно. Я хочу знать — зачем? Чего он хочет? — Я хочу знать, — сказал Улькиорра. Оба обернулись. Он по-прежнему сидел на табурете. Руки лежали на коленях, спина прямая, взгляд направлен куда-то между ними — не на Ичиго, не на Орихиме, а в точку посередине. — Что? — переспросил Ичиго. — Ты спросил, чего я хочу. Я хочу знать. — Знать что? — Что такое сердце. Ичиго моргнул. Он ожидал чего угодно — угрозы, насмешки, равнодушного молчания. Но не этого. Не вопроса, который Улькиорра задал ему на куполе — тогда, год назад, перед тем как рассыпаться пеплом. Того самого вопроса, на который Орихиме не успела ответить. — Ты серьёзно? — сказал он наконец. — Ты вернулся с того света, чтобы спросить, что такое сердце? — Да. — И для этого ты сидишь здесь? В её квартире? Год? — Я не знал, что прошёл год. Мне сказали. Ичиго рассмеялся. Смех вышел лающим, злым, совсем не весёлым. — Ты не знал, — повторил он. — Ты не знал, сколько времени прошло. Ты не знаешь, что такое сердце. Ты не знаешь, зачем вернулся. Ты вообще хоть что-нибудь знаешь? — Я знаю, что ты хочешь меня ударить, — сказал Улькиорра. — И не можешь. Смех оборвался. Тишина на кухне стала звенящей. Ичиго смотрел на него — и чувствовал, как ярость поднимается откуда-то из живота, горячая, удушливая, требующая выхода. Он хотел ударить. Хотел броситься вперёд, схватить его за ворот чужой рубашки, впечатать в стену, заставить его почувствовать хоть что-то — боль, страх, злость, что угодно, лишь бы не это проклятое спокойствие. Он дёрнулся вперёд. И Орихиме встала между ними. Буквально. Ладонями упёрлась ему в грудь — туда, где год назад зияла дыра, — и толкнула. Не сильно. Просто заставила отступить на шаг. — Не смей, — сказала она. Голос был тихим. Почти шёпотом. Но в нём звенело что-то такое, чего Ичиго никогда раньше не слышал. Не просьба. Не мольба. Приказ. Он посмотрел на неё. На её руки, упирающиеся в его грудь. На её лицо, которое было так близко, что он видел крошечную родинку под левым глазом — он знал эту родинку сто лет, он помнил её со школы. На её глаза, которые смотрели на него не со страхом — с решимостью. И он понял. Она не боялась за него. Она не боялась, что Улькиорра причинит ему вред. Она боялась его самого. Того, что он сделает. Того, кем он стал сейчас — без силы, без права защищать, без всего, что делало его Ичиго Куросаки. Она закрывала арранкара от него. Так же, как когда-то закрывала его от арранкаров. Ичиго отступил. Её ладони соскользнули с его груди. — Вот как, — сказал он. Голос был чужим. Плоским. Он сам не узнавал его. — Куросаки-кун... — Нет. — Он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Я всё понял. Он посмотрел на Улькиорру. Тот сидел всё в той же позе — прямой, неподвижный, руки на коленях. Он наблюдал за ними с тем же выражением, с каким смотрел бы на дождь за окном. Безучастно. Спокойно. Как будто всё это не имело к нему никакого отношения. — Ты, — сказал Ичиго. — Ты спрашиваешь, что такое сердце. А я тебе скажу. Сердце — это когда тебя нет год, а она всё равно ждёт. Сердце — это когда ты рассыпался пеплом, а она тебя собрала обратно. Сердце — это когда ты сидишь здесь и не понимаешь, что происходит, а она стоит между нами и готова драться за тебя. Вот что такое сердце. Но ты всё равно не поймёшь. Улькиорра склонил голову. Чуть-чуть — на пару градусов. Жест, который мог означать что угодно: согласие, сомнение, интерес. — Возможно, — сказал он. — Но я хочу понять. Ичиго выдохнул. Злость уходила — не исчезала, нет, просто отступала, оставляя после себя что-то другое. Что-то холодное и горькое, как остывший чай. Он повернулся к Орихиме. — Ты год лгала мне, — сказал он. — Я... — Нет, помолчи. Ты год лгала мне. Ты смотрела мне в глаза — каждый день, в школе, в пекарне, здесь, — и ничего не говорила. Ты знала, что я ищу способ вернуть силы. Ты знала, что я места себе не нахожу, потому что не могу защитить никого. Ты знала — и молчала. — Я не могла сказать, — произнесла она. Голос дрогнул, но устоял. — Ты бы не понял. — Что именно? Что ты вернула его? Что он живёт у тебя? Он осёкся. Слова, которые рвались наружу, застряли в горле. Он хотел сказать: «Что ты выбрала его». Но это было бы неправдой. Она никого не выбирала. Она просто сделала то, что сделала, — и теперь жила с этим. — Ты бы пришёл сюда и попытался убить его, — сказала Орихиме. — Как сейчас. Только тогда у тебя не было бы даже шанса. Ты бы погиб. Снова. — Может, и погиб бы. Может, и нет. Но я хотя бы попытался. — Я не хочу, чтобы ты пытался. Я не хочу, чтобы ты погибал. Ты мой друг, Куросаки-кун. Ты лучший друг, который у меня был. Но это — не твоё решение. — А чьё? Твоё? — Он усмехнулся. — Ты решила, что он будет жить. Ты решила, что он будет жить здесь. Ты решила, что никто не узнает. Ты решаешь за всех, Орихиме. За меня, за Исиду, за Рукию, за весь город. Ты хоть понимаешь, что будет, если шинигами узнают? — Уже узнали. Ичиго замер. — Что? — Синигами уже в городе. Исида-кун сказал мне. Кучики-сан и Абарай-сан. Они здесь. Поэтому он и рассказал тебе — потому что времени больше нет. Ичиго смотрел на неё. В голове что-то щёлкало, складывалось, как детали пазла. Урю позвонил не просто так. Он не нарушил обещание. Он просто понял, что обещание больше не имеет смысла — потому что через день, через два, через неделю сюда придут не за разговором. — И что ты будешь делать? — спросил он. — Не знаю. — Ты не знаешь. Ты год его прятала — и не придумала, что делать, когда всё вскроется? — Я надеялась, что не вскроется. — Надеялась. — Он покачал головой. — Ты надеялась, Орихиме. Ты всегда надеялась. Надеялась, что Айзен не придёт. Надеялась, что я спасу тебя. Надеялась, что он не умрёт. Надеялась, что всё как-нибудь обойдётся. И вот — не обошлось. Орихиме опустила глаза. Руки, которые только что упирались в его грудь, безвольно повисли вдоль тела. — Ты прав, — сказала она. — Я надеялась. Я всегда надеялась. Потому что больше мне не на что было опереться. Ичиго смотрел на неё. На её опущенные плечи. На её пальцы, теребящие край футболки. На её лицо, которое вдруг стало очень усталым — не испуганным, не виноватым, а просто усталым, как у человека, который тащил неподъёмный груз и наконец уронил его. — Иноуэ, — сказал он. Она подняла голову. — Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я пришёл сюда, чтобы драться. Чтобы защитить тебя. Чтобы вышвырнуть его отсюда или умереть, пытаясь. Но у меня нет сил. Я не могу его вышвырнуть. Я не могу его ударить. Я даже до твоей двери добежал с трудом. — Он усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Я — Ичиго Куросаки, бывший заместитель синигами, спаситель Каракуры, победитель Айзена. Я не могу подняться на четвёртый этаж без того, чтобы не рухнуть. Я не могу защитить никого. Я вообще ничего не могу. — Куросаки-кун... — Подожди. Дай договорить. — Он перевёл дыхание. — Я ничего не могу. Но я могу сказать тебе вот что: это неправильно. То, что ты сделала. То, что ты делаешь. Это неправильно. Он враг. Он убийца. Он тот, кто держал тебя в плену и пытался убить меня. И то, что он сидит здесь и спрашивает про сердце, ничего не меняет. — Для тебя — не меняет, — сказала она. — А для тебя? Она не ответила. Но её молчание было ответом — громче любых слов. Ичиго кивнул. Медленно, тяжело, как будто голова весила целую тонну. — Я не буду его выгонять, — сказал он. — Не потому, что я сдался. Не потому, что я согласен. А потому, что это не моё решение. Ты вернула его. Ты прятала его. Ты отвечаешь за него. Не я. Ты. Он посмотрел ей в глаза. — Я не буду тебя останавливать. Я не буду звать шинигами. Я не буду ничего делать. Но я и не буду помогать. Ты сама. Слышишь? Сама. Орихиме смотрела на него. В её глазах не было слёз. Не было обиды. Было что-то другое — что-то, похожее на облегчение пополам с болью. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. — Он отвёл взгляд. — Я делаю это не ради него. Он повернулся к двери. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил их идти. Шаг. Ещё шаг. Коридор показался бесконечным — длиннее, чем лестница, длиннее, чем весь путь через город. У двери он остановился. — Орихиме. Она стояла в дверях кухни. За её спиной, на табурете у окна, всё так же неподвижно сидел Улькиорра. — Ты умеешь возвращать мёртвых, — сказал Ичиго, не оборачиваясь. — Жаль, что живые тебе не нужны. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за ним — не громко, не с треском, а мягко, с тихим щелчком замка. Орихиме осталась стоять в коридоре. Она смотрела на дверь. На облупленную краску. На цифру «четыре» с отбитым уголком. На половичок, который сбился в сторону, когда Ичиго входил. В груди было пусто. Не больно — пусто. Как будто кто-то взял и вынул всё, что там было, и оставил только тишину. Сзади послышались шаги — босые ноги по полу кухни. Она не обернулась. — Он всегда говорит то, что думает? — спросил Улькиорра. Орихиме открыла рот. Закрыла. Она не знала. Раньше — год назад, два года назад, в школе, до войны, — она знала ответ на этот вопрос. Ичиго всегда говорил то, что думал. Всегда. Даже когда не стоило. Даже когда это ранило. Даже когда лучше было промолчать. Но то, что он сказал сейчас, — это не было тем, что он думал. Это было тем, что он чувствовал. А она не знала, чувствовал ли он это на самом деле или просто хотел сделать ей больно. — Я не знаю, — сказала она. И впервые за долгое время это было правдой.