Гость

Они вернулись в её квартиру, когда дождь уже перестал, но воздух всё ещё был мокрым и тяжёлым. Орихиме открыла дверь левой рукой — правая всё ещё сжимала ключи, хотя смысла в этом не было уже минут двадцать. Она вошла первой и включила свет. Лампа на потолке мигнула дважды и загорелась ровно, без той серой ряби, что мучила её последние дни. Улькиорра остановился в дверях. Он стоял босиком на бетонном пороге — ступни грязные, в мелких царапинах от гравия, — и смотрел в коридор так, будто это был не коридор, а лаборатория, куда его привели для опытов. Орихиме обернулась. Мокрая рубашка облепила его плечи, с волос всё ещё капало на пол. — Заходи, — сказала она. — Только... подожди, я полотенце принесу. Он не ответил, но шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Орихиме метнулась в ванную. Сдёрнула с крючка самое большое полотенце — жёлтое, с вышитым зайцем в углу, подарок Тацуки на прошлый день рождения, — и вернулась. Улькиорра стоял ровно на том же месте. Он не разглядывал вещи, не вертел головой. Просто ждал. — Вот. Вытрись. Он взял полотенце. Посмотрел на него. Потом на неё. — Что с ним делать? — Ну... вытереться. Ты мокрый. Он кивнул и приложил полотенце к лицу. Подержал. Опустил. Лицо стало сухим, но всё остальное — нет. Орихиме поняла, что придётся объяснять по частям, и махнула рукой: — Ладно, потом. Пойдём на кухню. Кухня была маленькой. Четыре шага от плиты до холодильника, два — от стола до раковины. Над столом горела лампа под оранжевым абажуром, и от этого крошечное пространство казалось почти уютным. Почти — потому что на столе громоздилась гора тетрадей, а в раковине ждали своей очереди три чашки и сковородка. Орихиме отдёрнула штору на окне — просто на всякий случай, — и повернулась к Улькиорре. Он сидел на полу. Не на стуле. Не на табурете. На полу, у стены, скрестив ноги и положив руки на колени. Мокрое полотенце лежало рядом, аккуратно сложенное — как он умудрился сложить его за три секунды, Орихиме не поняла. — Почему ты сидишь на полу? — Стул не нужен. — В смысле — не нужен? — Я могу сидеть здесь. Стул не выполняет функции, которой у меня нет. Орихиме открыла рот. Закрыла. Она хотела сказать: «Стул нужен, чтобы сидеть», но поняла, что он только что ответил именно на это, и ответ был совершенно логичным. Ему не нужно сидеть на стуле, чтобы сидеть. Он сидит. На полу. Функция выполнена. — Ладно, — сказала она. — Сиди. Она открыла холодильник. Там было: полпакета молока, три яйца, масло, банка маринованных слив, которую она купила на прошлой неделе и забыла открыть, начатый батон белого хлеба и мёд. Ещё был лук, но лук — это не еда, лук — это ингредиент. Орихиме задумалась. Готовить что-то сложное сейчас — значит заставлять его ждать, а он и так ждал целый год. Или не ждал. Этого она не знала. Она достала хлеб, мёд и сливы. Нарезала хлеб толстыми ломтями — ровно не получилось, один край был выше другого, — разложила на тарелке. Рядом поставила пиалу с мёдом и открытую банку слив. Подумала и добавила кусок сыра, который нашёлся в дверце. — Ешь, — сказала она, ставя тарелку на пол рядом с ним. — Ты, наверное, голодный. Улькиорра посмотрел на тарелку. — Что это? — Хлеб с мёдом. И маринованные сливы. И сыр. — Сыр и мёд. Вместе. — Ну... да. Это вкусно. Он взял ломоть хлеба. Поднёс к лицу. Понюхал — коротко, деловито, как будто проверял химический состав. Потом откусил. Прожевал. Проглотил. — Я не чувствую вкуса. Орихиме замерла с чайником в руке. — Совсем? — Текстура есть. Вкуса нет. Он сказал это ровно — так же ровно, как спрашивал про время в парке. Констатация факта. Хлеб имеет текстуру. Вкуса не имеет. Вопрос закрыт. Орихиме поставила чайник на плиту и щёлкнула зажигалкой. Огонь вспыхнул синим, лизнул дно чайника и успокоился до ровного гудения. Она смотрела на пламя и думала о том, что год назад — год и три дня — он стоял перед ней с дырой в груди и спрашивал, боится ли она. А теперь он сидит на полу её кухни и сообщает, что не чувствует вкуса хлеба с мёдом. И непонятно, что из этого страшнее. — Чайник, — сказал Улькиорра. Она обернулась. Он смотрел на плиту. — Зачем ты нагреваешь воду? — Чтобы заварить чай. — Чай требует горячей воды. — Да. — Ты могла бы пить холодную воду без дополнительных действий. — Могла бы. Но чай — это... чай. Он так работает. Улькиорра замолчал. Орихиме видела, как он переваривает информацию: чай требует горячей воды, горячая вода требует чайника, чайник требует огня. Цепочка действий, ведущая к результату, который не имеет практического смысла, если можно просто выпить холодной воды. Она вдруг поняла, что вся её жизнь — вся человеческая жизнь — состоит из таких цепочек. Бессмысленных и необходимых одновременно. Чайник закипел. Она заварила чай в двух кружках — себе зелёный, ему чёрный, потому что не знала, какой он пьёт, и решила, что чёрный универсальнее. Поставила кружку на пол рядом с тарелкой. — Осторожно, горячо. Он не притронулся к кружке. Вместо этого он поднял глаза на окно. Штора колыхалась от сквозняка. — Днём выходить нельзя, — сказала Орихиме, перехватив его взгляд. — Вообще. Даже к окну подходить не стоит. — Почему? — Потому что тебя могут увидеть. — Люди. — Не только люди. Она села на стул — тот самый, который он счёл бессмысленным, — и обхватила кружку ладонями. Чай был слишком горячим, но она держала. — В городе есть те, кто чувствует чужое реяцу. Твоё реяцу — оно... его пока нет, или оно очень слабое, я не знаю. Но если кто-то заметит, что ты здесь, — тебя заберут. — Куда забрать? — В Общество душ. Или... я не знаю. Куда-то, где решают, что делать с теми, кто не должен существовать. Она сказала «не должен существовать» и тут же пожалела. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неловкие, — и она видела, как он их принял. Не обиделся, нет. Просто зафиксировал. Как ещё один факт: он не должен существовать, и это знают все, включая неё. — Ты не должна была меня возвращать, — сказал он. Это не был вопрос. Он не спрашивал. Он просто сообщил — так же, как про вкус хлеба. Факт, который он установил путём наблюдения. Орихиме сделала глоток. Чай обжёг язык. — Я не специально, — сказала она. — Ну, то есть... я не собиралась. Это получилось. — Твоя сила. — Да. — Она отвергает события. — Да. — Ты отвергла мою смерть. Орихиме поставила кружку на стол. Руки дрожали — не сильно, но она видела, как чай идёт рябью. Она заставила себя положить ладони на колени. — Я не знала, что так можно, — сказала она. — Я вообще не понимала, что делаю. Просто однажды ночью проснулась, и... почувствовала. Что ты здесь. Или не здесь, а... где-то. Начинаешь быть. Собираешься. Она замолчала. Слова кончились. Объяснять дальше было нечем — она и сама не понимала, как это работает. Её сила отвергала раны, боль, сломанные кости. Она говорила «я отвергаю» — и реальность отступала, возвращая тело к тому состоянию, которое было до удара. Но смерть — это не рана. Смерть — это отсутствие. И она отвергла отсутствие. Как — она не знала. Знала только, что это заняло почти год. И что теперь он сидит на полу её кухни и не чувствует вкуса хлеба. Улькиорра молчал. Потом поднял руку и прижал ладонь к груди — туда, где раньше была дыра. Движение было медленным, почти задумчивым. Он надавил пальцами на ткань рубашки, провёл влево, вправо, как будто проверял, не осталось ли трещины. Рубашка всё ещё была влажной, и под ней проступали рёбра. Орихиме смотрела на его руку. — Здесь было пусто, — сказал он. — Теперь нет. Она кивнула. Горло сжалось. — Ты сделала это. — Я отвергла то, что произошло, — сказала она и замолчала, потому что продолжать было некуда. Она отвергла то, что произошло, — и вот он здесь, с целой грудью и мёртвыми вкусовыми рецепторами, и она не знает, что из этого было в её силах, а что получилось случайно, как брак на производстве. Может быть, вкус должен был вернуться. Может быть, дыра должна была остаться. Может быть, он вообще должен был вернуться не в человеческом теле, а каким-то другим способом, которого она не предусмотрела, потому что не умела предусматривать. Она не знала. И он, кажется, тоже не знал. — Холодно тебе? — спросила она, просто чтобы что-то спросить. — Я не чувствую холода. — Тогда... поспи хотя бы. Уже поздно. Или рано. Смотря как считать. — Я не сплю. Он сказал это буднично, без жалобы, без усталости — просто поставил факт на стол, как ещё одну кружку с чаем. Я не сплю. Я не чувствую вкуса. Я не чувствую холода. Я не должен существовать. И каждое слово звучало как приговор. Не ей. Ему. Орихиме встала. Прошла к шкафу, достала плед — старый, в клеточку, ещё из дома, — и положила рядом с ним на пол. — Это плед, — сказала она. — Им накрываются. Даже если не холодно. Просто... для уюта. — Я не понимаю, что такое уют. — Никто не понимает. Просто накрываешься и сидишь. Она вернулась на стул. Чай остыл, но она всё равно сделала глоток. Вкуса она тоже почти не чувствовала — то ли чай был старый, то ли её собственные рецепторы дали сбой от усталости. Улькиорра взял плед. Повертел в руках. Потом накинул на плечи — ровно, аккуратно, как будто выполнял инструкцию. Клетчатая ткань легла поверх мокрой рубашки, и от этого он стал похож на человека, которого замотали в одеяло после купания. Орихиме чуть не улыбнулась. — Ты выглядишь как... Она не закончила. Слова «как обычный человек» застряли в горле, потому что он не был обычным человеком. Он сидел на полу, закутанный в плед, босиком, с мокрыми волосами и пустыми зелёными глазами, и был похож на что угодно, кроме обычного человека. — Как кто? — спросил он. — Как будто ты здесь живёшь, — сказала она. Это было неправдой, но это было лучше, чем правда. Он не ответил. Тишина на кухне стала густой, как сироп. Орихиме слышала, как капает вода из крана — она забыла закрутить его до конца, — и как тикают часы в коридоре. Она купила эти часы месяц назад, когда поняла, что боится просыпать на смену. Теперь они отсчитывали секунды, и каждая секунда была наполнена тем, что они оба не говорили. — Почему ты не боишься меня? Она подняла глаза. Он смотрел прямо на неё — тот самый взгляд, который она помнила с купола. Прямой. Без эмоций. Без угрозы. Просто вопрос, на который ему нужен был ответ. И она открыла рот. И не сказала ничего. Потому что ответа не было. Или был, но не тот, который можно произнести вслух. Не тот, который он поймёт. Не тот, который она сама понимала до конца. Ты не страшный. Ты был страшным когда-то, но это было так давно, что уже не считается. Ты умер у меня на глазах, и я год жила с этим, и теперь ты сидишь на моей кухне в клетчатом пледе и спрашиваешь, почему я не боюсь, — и я не знаю, как объяснить, что боюсь я не тебя, а того, что ты снова исчезнешь, и в этот раз я уже не смогу ничего отвергнуть, потому что не знаю, как это работает. Она не сказала ничего из этого. Она просто сидела и молчала, и молчание длилось долго — дольше, чем нужно для ответа, дольше, чем позволяет вежливость, дольше, чем можно молчать, когда тебе задали прямой вопрос. Улькиорра не повторял. Он смотрел на неё — всё так же прямо, всё так же спокойно, — и в его взгляде не было ни нетерпения, ни разочарования. Он ждал. Как ждал в парке под дождём. Как ждал на куполе, когда она не могла ответить, боится ли она. Орихиме опустила глаза. Кружка с остывшим чаем стояла на столе. Плед сполз с его плеча, и она видела край мокрой рубашки. Чайник на плите давно остыл. Часы в коридоре тикали. И она не могла произнести ни слова.