Эдорас

Повозка дёрнулась на камне, и Боромир открыл глаза. Перед ним качалось небо — белёсое, плоское, без солнца. Он не сразу понял, где верх, а где низ. Голова лежала на чём-то жёстком, свёрнутом в несколько раз, — кажется, на собственном плаще. Во рту пересохло. Язык прилипал к нёбу, шершавый и чужой. Он попытался приподняться. Левое плечо отозвалось тупой, глубокой болью, правая рука подвернулась под телом и затекла. Он перекатился на спину — и тут же пожалел: бок прошило так, что дыхание сорвалось. — Лежи. Голос раздался откуда-то сверху и спереди. Грубый, с роханским выговором — гласные шире, чем в гондоре, согласные жёстче. Боромир скосил глаза. Перед ним маячила спина — широкая, затянутая в тёмную кожу, светлые волосы собраны в низкий хвост. Человек правил повозкой, не оборачиваясь. — Сколько, — начал Боромир и закашлялся. Горло саднило. — Сколько дней? — Три. Эомер обернулся через плечо. Лицо обветренное, с резкими скулами, на подбородке — светлая щетина. Взгляд скользнул по Боромиру — оценивающе, без жалости. — Ты метался первые два. На третий затих. Я думал — всё. Боромир перевёл дыхание. Три дня. Он помнил только первое: лес, боль, руки Арагорна, затягивающие повязку. Обрывок рога. Тишину после. Всё остальное выпало — провалилось в жар и темноту. Он снова попытался сесть. На этот раз медленнее, опираясь на локоть здоровой руки. Плечо горело, но терпимо. Бок ныл при каждом вдохе. Хуже всего было бедро — он чувствовал его как чужой, тяжёлый предмет, прикреплённый к телу и мешающий двигаться. Повозка была крестьянской — дощатый настил, солома, пара лошадей в упряжи. Его собственное оружие лежало рядом: меч в ножнах, кинжал. Доспехи были сняты и сложены в изножье. Он был в одной рубахе — разорванной, в бурых пятнах. — Пить, — сказал он. Эомер бросил вожжи на колени, потянулся к мешку под сиденьем, вытащил бурдюк. Протянул, не слезая с козел. — Медленно. Захлебнёшься — второй раз откачивать не буду. Боромир взял бурдюк. Пальцы дрожали, вода плескалась через край. Он сделал глоток, второй. Третий. Вода была тёплая, с привкусом кожи, но горло отпустило. Он вернул бурдюк и огляделся. Равнина тянулась во все стороны — серая, с пожухлой травой, с редкими островками кустарника. Ветер дул ровно, без порывов, пригибая траву к земле. Где-то далеко, на севере, темнела полоска гор. Небо было затянуто облаками — ни клочка синевы. Пахло сухой землёй, конским потом и чем-то ещё, горьковатым, — степной полынью. — Рохан, — сказал Боромир. Не спросил — узнал. — Рохан, — подтвердил Эомер. — Восточный Эмнет. До Эдораса ещё день пути, если лошади не захромают. Он снова взялся за вожжи, но не подгонял лошадей — те шли сами, размеренным шагом, опустив головы. — Ты вёз меня один, — сказал Боромир. — Три дня. — Тебя и ещё двоих, — Эомер мотнул головой куда-то назад. — Те в седле держались. Ты — нет. Пришлось раздобыть повозку. Он замолчал, глядя на дорогу. Потом добавил, не оборачиваясь: — Твой следопыт просил доставить тебя в Эдорас. Сказал — если выживешь, поднимешься. Я ему поверил. Боромир ничего не ответил. Он смотрел на свои руки — грязные, в царапинах, с чёрной каймой под ногтями. Левая лежала на колене и едва заметно подрагивала. Он сжал её в кулак. Дрожь не прошла — стала только заметнее. — Повязки, — сказал он. — Давно меняли? — Вчера вечером. Эомер натянул вожжи, останавливая лошадей. — Пора опять. Он спрыгнул с козел — легко, пружинисто, — обошёл повозку и забрался на настил. Из седельной сумки достал чистые полосы холста, маленький глиняный горшочек с мазью, нож. — Сними рубаху. Боромир помедлил. Потом стянул рубаху через голову, стараясь не задевать плечо. Холодный ветер сразу лизнул кожу. Он поёжился. Эомер осмотрел его — быстро, привычно, как осматривают лошадь перед объездкой. Взялся за повязку на плече. — Держись. Присохла. Он потянул — резко, без предупреждения. Боромир стиснул зубы. Ткань отошла с влажным звуком, и он увидел рану — багровый провал с оплывшими краями, желтоватый по окружности. Гной. Эомер посмотрел, хмыкнул. — Плохо. Но не смертельно. Он открыл горшочек. Мазь пахла резко — дёгтем и какой-то травой, вроде тысячелистника. Эомер зачерпнул её пальцами, нанёс на рану — густо, не жалея. Боромир дышал через нос, глядя в сторону. Пальцы у роханца были грубые, в мозолях, но прикосновения — осторожные, точные. Он не давил там, где не нужно, не задевал края. — Ты часто этим занимаешься, — сказал Боромир. — Угу. Эомер наложил свежую повязку, затянул — туго, но не настолько, чтобы онемело. — У моего эореда нет лекаря. Приходится самому. Повернись. Он перешёл к ране на боку. Здесь было хуже. Повязка промокла насквозь — сукровица и гной проступили сквозь холст рыжими разводами. Эомер срезал её ножом, отлепил осторожнее, чем на плече, но Боромир всё равно зашипел. — Тихо, — сказал Эомер. — Тут глубоко. Если разойдётся — шить придётся, а я шью хуже, чем бинтую. Он промыл рану водой из бурдюка — Боромир вздрогнул от холода, — нанёс мазь, забинтовал заново. — Теперь нога. Бедро болело всё время, но когда Эомер снял повязку, Боромир увидел, что здесь дела обстоят лучше. Края раны подсохли, припухлость спала. Наконечник, видимо, не задел ничего важного, и Арагорн вычистил рану хорошо. — Заживает, — сказал Эомер. — Ещё неделя, и сможешь ходить. Месяц — и в седло. Он забинтовал бедро, собрал грязные тряпки, вытер нож о штанину. — Всё. Одевайся. Боромир натянул рубаху. Движения были медленными, неловкими, но он справился сам. Эомер не помогал — стоял рядом, ждал. — Спасибо, — сказал Боромир. Эомер пожал плечами. — Ты бы сделал то же самое. — Откуда ты знаешь? Эомер посмотрел на него — долго, спокойно. — Ты гондорец. Вы все одинаковые. Сперва лезете в драку, потом думаете. Он спрыгнул с повозки, вернулся на козлы, взял вожжи. — И ещё. Не вздумай вставать. Упадёшь — я тебя поднимать не буду. Надорвусь. Лошади тронулись. Повозка качнулась и покатила дальше — на запад, в сторону далёких гор. До Эдораса добрались к вечеру следующего дня. Боромир провёл эти сутки в полудрёме. Раны дёргали, жар то накатывал, то отступал, и он то проваливался в тяжёлое забытьё, то выныривал обратно — к тряске повозки, к монотонному скрипу колёс, к широкой спине Эомера на козлах. Один раз ему показалось, что он в Минас-Тирите, в своей комнате, и за дверью стоит отец. Он хотел окликнуть — и проснулся. Ветер нёс полынную горечь. Отца не было. Когда впереди показался Эдорас, Боромир сел — на этот раз без труда, хотя бедро сразу заныло. Он смотрел, как из серой равнины вырастает холм, а на нём — частокол, крыши, и над всем этим, на вершине, Золотой Чертог. Длинное приземистое здание с высокой кровлей, крытой почерневшей от времени дранкой. На фронтоне тускло блестели резные конские головы. В закатном свете чертог казался не золотым, а медным — старым, потускневшим. Ворота были открыты. Стража узнала Эомера — высокий воин в шлеме махнул рукой, и повозка въехала внутрь без задержки. Эдорас встретил их запахом дыма, конского навоза и мокрой шерсти. Люди оборачивались, глядя на повозку, на чужака в грязной рубахе. Боромир встречал их взгляды прямо, не отводил глаз. Он сидел, выпрямившись, опираясь на здоровую руку, и старался не показывать, чего ему это стоит. У подножия лестницы, ведущей к чертогу, Эомер остановил лошадей. — Дальше пешком, — сказал он, спрыгивая на землю. — Сможешь? — Смогу. Боромир спустил ноги с повозки. Правая — здоровая — нашла опору. Левая подогнулась, едва он перенёс на неё вес. Боль была такой, что на миг потемнело в глазах. Он схватился за борт повозки. Стоял, пережидая. Эомер ждал. Молча. Боромир отпустил борт. Сделал шаг. Второй. Третий. Лестница была широкая, каменная, ступени вытерты посередине — по ним ходили поколения роханских королей. Он поднимался медленно, ставя ногу на каждую ступень обеими руками держась за перила. Эомер шёл рядом, не поддерживая, но и не отходя. На середине лестницы Боромир остановился. Дыхание сбилось. Пот тёк по вискам. — Не спеши, — сказал Эомер. — Он всё равно никуда не уйдёт. Боромир не понял, о ком тот говорит — о Теодене или о ком-то другом. Переспрашивать не стал. Поднялся. В чертоге было сумрачно. Огонь горел в длинном очаге посреди зала, но свет не достигал углов. Пахло старым деревом, золой и ещё чем-то — затхлым, как в комнате, которую давно не проветривали. Колонны, покрытые резьбой, уходили в темноту под кровлей. Гобелены на стенах выцвели — всадники на конях, сцены охоты, битвы, — но краски пожухли, и лица стали неразличимы. Трон стоял на возвышении в дальнем конце зала. Высокий, с прямой спинкой, с подлокотниками, вырезанными в виде лошадиных голов. И на троне сидел человек. Боромир ожидал увидеть короля. Он видел королей на гобеленах, читал о них в хрониках, слышал от отца. Король — это прямая спина, тяжёлый взгляд, голос, который заполняет зал. Человек на троне был стариком. Он сидел сгорбившись, подавшись вперёд, будто невидимый груз давил ему на плечи. Волосы — белые, редкие — свисали вдоль лица. Руки лежали на подлокотниках ладонями вверх, пальцы едва заметно подрагивали. Одежда была богатая — тёмно-зелёный плащ, расшитый золотом, — но сидела мешковато, как с чужого плеча. Он смотрел в пространство перед собой, в огонь очага, и взгляд его был пуст — не задумчивый, не усталый, а именно пустой, как окно в заброшенном доме. Рядом с троном стоял человек в сером. Худой, бледный, с тёмными волосами, зализанными назад. Одежда тёмная, без украшений. Он склонился к уху короля и что-то говорил — тихо, почти беззвучно. Губы двигались быстро, как у молящегося. Эомер шагнул вперёд. Звякнули шпоры. Звук разнёсся по залу, и король вздрогнул — мелко, как от удара. — Государь, — сказал Эомер. Голос его стал другим — громче, твёрже, но Боромир услышал в нём усилие. — Я вернулся из северного дозора. Со мной — капитан Гондора. Он ранен. Просит убежища и помощи. Теоден поднял голову. Медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Глаза у него были светлые, выцветшие, и они скользнули по Эомеру, по Боромиру — не задерживаясь, не узнавая. — Гондор… — сказал он. Голос был тихим, надтреснутым. — Гондор был нашим союзником. — И остаётся, государь, — сказал Эомер. Теоден моргнул. Взгляд его метнулся к человеку в сером, и тот едва заметно кивнул. — Гондор… да, — повторил король, и в голосе появилась неуверенность, как у человека, который повторяет урок, не понимая смысла. — Союзники. Примите их. Дайте им… Он осёкся. Губы ещё двигались, но слов не было. Человек в сером выпрямился. Повернулся к пришедшим. Лицо у него было узкое, с высоким лбом и тонкими губами, и когда он заговорил, голос его был мягким и вкрадчивым — как масло по воде. — Король рад приветствовать гондорского капитана, — сказал он. — Эдорас открыт для наших союзников. Маршал Эомер проводит гостя в покои, где ему окажут помощь. Государь утомлён. Аудиенция окончена. Теоден дёрнулся. Не встал — просто вздрогнул всем телом, как человек, которого разбудили окриком. — Да, — сказал он. — Я утомлён. Идите. Эомер стоял неподвижно. Челюсти его были сжаты так, что желваки проступили под кожей. Он смотрел на человека в сером, и Боромир видел: ещё мгновение — и он скажет то, чего говорить нельзя. — Благодарю, государь, — сказал Боромир. Он произнёс это громче, чем собирался. Голос разнёсся по залу, и Теоден вздрогнул снова, но на этот раз его взгляд на секунду задержался на лице Боромира. Что-то мелькнуло в выцветших глазах — не узнавание, нет, но тень, отблеск, намёк на присутствие. И пропало. Человек в сером положил руку на спинку трона. Жест был собственнический, небрежный — как кладут руку на плечо старому слуге. — Идите, — повторил он. Эомер развернулся и пошёл к выходу. Боромир — за ним. Каждый шаг отдавался в бедре болью, но он не замедлялся. Он хотел выйти из этого зала. Хотел оказаться там, где воздух движется, а не стоит мёртвым грузом. В коридоре Эомер остановился. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. — Ты видел, — сказал он. — Видел. — Это Грима. Советник. Он… Эомер оборвал себя. Открыл глаза. Посмотрел на Боромира — и вдруг нахмурился. — Ты побледнел. Не хуже вчерашнего. Тебе нужно лечь. — Устал, — сказал Боромир. — Долгая дорога. Он сам слышал, как плоско звучит его голос. Эомер смотрел на него ещё секунду, потом оттолкнулся от стены. — Идём. Покажу покои. Он провёл Боромира через анфиладу тёмных коридоров, мимо гобеленов с выцветшими всадниками, мимо закрытых дверей, из-за которых не доносилось ни звука. Чертог был большим, но казался пустым — как дом, из которого ушли все, кроме одного. Покои были небольшие: кровать, стол, очаг, узкое окно, выходящее на восток. На столе — кувшин с водой, чистая одежда, свёрнутые бинты. — Лекарь придёт утром, — сказал Эомер. — Если что-то понадобится ночью — кричи. Стража услышит. — Благодарю. Эомер кивнул. Задержался в дверях. — То, что ты видел в зале… Он не всегда был таким. — Я знаю, — сказал Боромир. — Я слышал о Теодене, сыне Тенгеля. Он был великим королём. — Был. Эомер постоял ещё мгновение — и вышел, закрыв за собой дверь. Боромир остался один. Он сел на край постели. Бедро пульсировало — тупая, размеренная боль в такт ударам сердца. Он упёрся локтями в колени, опустил голову. Закрыл глаза. И увидел не Теодена. Он увидел отца. Денетор стоял у окна в своей башне — высокий, прямой, в чёрном плаще. За окном темнело небо над Эфель-Дуат. Отец смотрел на восток — туда, где за горами лежала страна врага, — и молчал. Боромир вошёл, чтобы попрощаться перед отъездом в Ривенделл. Он сказал что-то — обычное, о поручении, о сроках, — и отец повернулся. Лицо его было серым, как пепел, а под глазами лежали тени, глубокие, как старые шрамы. Он выслушал, кивнул, сказал: «Возвращайся быстрее». И снова отвернулся к окну. Боромир тогда подумал: устал. Осада, разведка, бессонные ночи над картами. Он не спросил: «Отец, что с тобой?» Он не спросил. Он открыл глаза. Комната была чужой. За окном темнело небо Рохана — не такое, как над Минас-Тиритом, ниже, ближе к земле. Ветер шевелил незакреплённую ставню. Боромир смотрел на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — от слабости, от потери крови, от долгой дороги. Но дрожь была не только в пальцах. Что-то дрожало глубже — там, где он привык ощущать уверенность. Он видел сегодня короля, у которого отняли волю. Видел человека в сером, который говорил за короля, поправлял его слова, стоял у трона как хозяин. Видел пустой взгляд и дёргающиеся руки. И это было знакомо. Не так — не в точности. Денетор не был сломлен. Он был резок, властен, требователен. Он отдавал приказы и ждал их исполнения. Он был наместником, правителем, отцом — жёстким, порой жестоким, но присутствующим. Он не сидел на троне с пустыми глазами. Но тени под этими глазами были такими же. И то, как отец вздрагивал, когда Боромир входил без стука. И то, как он замолкал посреди фразы, глядя в пространство. И то, как он отворачивался к окну — на восток, всегда на восток. Боромир сжал пальцы в кулак. Дрожь стала сильнее. Он не понимал. Не мог сложить. Теоден — старик, сломленный временем и невидимой хворью. Денетор — наместник в расцвете лет, ум острее меча. Между ними не было ничего общего. Но внутри, под рёбрами, поселилась тревога — холодная, липкая, как испарина на лбу перед боем. Она не имела имени. Она не была мыслью. Она была ощущением — что-то не так, что-то упущено, что-то важное он видел и не заметил. Он лёг на спину. Потолок был низкий, деревянный, с тёмными балками. Где-то в чертоге хлопнула дверь. Запел ветер в щелях ставни. С отцом что-то не так. Он подумал это — и тут же отогнал. Усталость. Раны. Жар. Ему мерещится. Денетор всегда был таким — замкнутым, тяжёлым, погружённым в заботы. Ничего не изменилось. Ничего. Он закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояло лицо Теодена — пустой взгляд, дёргающиеся пальцы. И рядом — другое лицо, отцовское: серое, с тенями под глазами, отворачивающееся к востоку. Два лица. Одно и то же. Боромир лежал без сна. Бедро пульсировало. Ветер пел за окном. И он не понимал, почему ему так не по себе.