Ночь

Она отпустила служанок ещё до того, как закрылась дверь. — Я справлюсь сама. Иорет, стоявшая у порога с кувшином тёплой воды, поджала губы. Она перевела взгляд с Эовин на Фарамира, потом обратно — и что-то в её лице смягчилось. — Вода здесь, — сказала она, ставя кувшин на стол у стены. — Полотенца там же. И не вздумайте сидеть до рассвета — завтра король ждёт вас обоих. Она вышла, плотно притворив дверь. Эовин стояла посреди комнаты. Покои наместника были больше, чем она ожидала: высокая кровать под балдахином, камин, в котором уже горел огонь, окно, выходящее на восток. Свечи горели в двух канделябрах. Свет был тёплым, неровным, живым. Она подошла к окну. Стекло было холодным — она приложила к нему ладонь и почувствовала, как кожа медленно остывает. За окном лежал Минас-Тирит: белый камень, чёрные провалы улиц, редкие огни на нижних ярусах. Звёзды были яркими — по-весеннему резкими, колючими. — Ты хочешь пить? Она обернулась. Фарамир стоял у стола, держа в руках кувшин. Он ждал, когда она увидит его. Когда она кивнула, он налил воды в чашу и поднёс ей. Она взяла чашу левой рукой и выпила. Вода была прохладной, с привкусом трав. Она поставила чашу на подоконник. — Тогда подойди. Он подошёл. Встал рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы она видела, как неровно горит свеча на столе и как тени дрожат у него на скулах. — Я не знаю, как быть уязвимой, — сказала она. — Я училась владеть мечом, держать спину, стоять. Этому меня учили. А этому — нет. — Я не прошу тебя быть другой, — сказал он наконец. — Я не этого хочу. — А чего? — Чтобы ты была здесь. Со мной. Такой, какая ты есть. Она повернулась к нему. Его лицо было спокойным, но она видела, как напряжены плечи, как руки — опущенные вдоль тела — чуть сжаты в кулаки. — Ты тоже нервничаешь, — сказала она. — Я боюсь сделать что-то не так. Сказать не то. Поторопить тебя. — Ты не торопишь. Ты ждёшь. Ты всегда ждёшь. Она покачала головой. Подняла левую руку и коснулась его лица — скулы, щеки, линии челюсти. Кожа была тёплой, чуть шершавой от вечерней щетины. Он замер под её пальцами. — Ты умеешь не только ждать, — сказала она. — Ты умеешь спрашивать. И ты умеешь слушать ответ. Она опустила руку. Подошла к столу, где Иорет оставила воду и полотенца, и встала спиной к нему. Её волосы были собраны в сложный узел. Она подняла руки к затылку. — Я сама, — сказала она, не оборачиваясь. Он не двинулся. Шпильки выходили одна за другой. Она клала их на стол, и они звякали о дерево — тихо, размеренно. Волосы начали падать на плечи. Светлые. Тяжёлые. Последняя шпилька упала на стол. Она тряхнула головой, и волосы рассыпались по плечам. Потом повернулась. Фарамир стоял там же, где она его оставила. Но что-то в его лице изменилось. Он смотрел на неё иначе. — Ты можешь подойти, — сказала она. Он подошёл. Медленно — но не потому что колебался, а потому что хотел запомнить каждую секунду. Его левая рука поднялась — она видела, как пальцы чуть дрожат, — и коснулась пряди у её виска. Провела по ней вниз, до плеча. — Ты дрожишь, — сказала она. — Я знаю. — Я не хрупкая. Ты не сломаешь меня. — Я знаю. Но я не могу иначе. Она взяла его за запястье. Отвела его руку от своих волос — мягко, но твёрдо. — Тогда слушай. Ты можешь касаться меня. Ты можешь делать всё, что хочешь. Но если я скажу «остановись», ты остановишься. И ты не будешь спрашивать каждую минуту, всё ли хорошо. Я скажу сама. Он смотрел на неё. Она видела, как что-то в его лице — та самая сдержанность, с которой он жил последние тридцать шесть лет, — начинает медленно отпускать. — Ты даёшь мне разрешение, — сказал он. — Я не ребёнок. Я не боюсь тебя. Я не боюсь этой ночи. Я хочу быть здесь, с тобой, и я хочу, чтобы ты перестал спрашивать и начал делать. Он выдохнул. Медленно, длинно — как будто держал этот воздух в лёгких несколько месяцев. Потом поднял обе руки — левую, твёрдую, и правую, ещё не до конца послушную, — и положил ей на плечи. На ткань платья. На синий шёлк, расшитый бегущими конями. — Тогда я начну, — сказал он. И начал раздевать её. Он делал это медленно. Его пальцы нашли шнуровку на спине — ту самую, которую затягивали служанки, — и потянули. Узел поддался не сразу, и он помедлил, распутывая его, не дёргая, не торопясь. Она стояла лицом к нему и чувствовала, как ткань понемногу ослабевает на плечах, на спине, на талии. Шёлк скользил вниз. Она повела плечами — и платье упало к ногам. Она осталась в тонкой сорочке. Свечи горели за её спиной, и свет просвечивал ткань насквозь. Она не прикрывалась. Она смотрела на него прямо, и в её взгляде был вызов — не «посмей», а «посмотри». На ту, что убила назгула. На ту, что выбрала тебя. — Теперь ты, — сказала она. Он начал расстёгивать камзол. Она не помогала ему — просто стояла и смотрела, как его пальцы справляются с пуговицами. Правая рука слушалась хуже левой, и он хмурился, когда пуговица не поддавалась. Она видела это и молчала. Камзол упал на пол. За ним последовала рубаха. Он стянул её через голову и остался стоять перед ней — худой, жилистый, с тёмными пятнами старых шрамов на груди и плечах. Один — длинный, рваный — тянулся от ключицы до рёбер. Другой, свежий, ещё розовый, был там, где стрела пробила его на Пеленноре. Она подошла ближе. Протянула левую руку и коснулась старого шрама — того, что тянулся через грудь. Провела пальцем по неровной линии. — Где это? — Южный Итилиэн. Орки. Двадцать лет назад. Она коснулась второго — свежего. — А это? — Пеленнор. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — спокойно, открыто, ничего не скрывая. — Ты всё ещё жив, — сказала она. Он чуть усмехнулся — невесело, но и не горько. — Так же, как и ты. — Я рада, что ты жив. — Я тоже рад. — Он помолчал. — Что ты жива. Она стянула сорочку через голову. Теперь между ними не было ничего — только воздух, только свет свечей, только тишина. Она стояла перед ним обнажённая, и ей не было стыдно. Она не пряталась. Она не отводила глаз. — Ты прекрасна, — сказал он. — Я знаю. Он шагнул к ней. Его руки легли на её талию — осторожно, но не робко. Она чувствовала тепло его ладоней, чуть шершавую кожу, лёгкое давление пальцев. — Можно? — спросил он. — Ты снова спрашиваешь. — Прости. Привычка. — Не извиняйся. Но если ты спросишь ещё раз, я отвечу «нет» просто из принципа. Он засмеялся. Тихо, коротко, удивлённо — как будто сам не ожидал, что может смеяться сейчас. Она почувствовала, как его смех отдаётся в его ладонях — лёгкой дрожью, — и угол её губ дрогнул в ответ. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю. — И я люблю тебя за это. Он наклонился и коснулся губами её плеча. Не шеи, не губ — плеча, там, где кожа была гладкой и тёплой. Она почувствовала его дыхание — горячее, неровное, — и закрыла глаза. Его губы двигались медленно: плечо, ключица, ямочка у основания шеи. Она стояла, не двигаясь, и позволяла ему. Не потому что должна была. Потому что хотела. — Кровать, — сказала она. Он оторвался от неё. Посмотрел — в глаза, прямо, открыто. — Ты хочешь лечь? — Я хочу, чтобы мы оба легли. Хватит стоять. Она взяла его за руку и повела к кровати. Балдахин был тёмно-синим, с серебряной вышивкой — звёзды, не кони, — и полог был откинут. Постель уже расстелили: белые простыни, тонкое одеяло, подушки. Эовин откинула одеяло и легла. Фарамир лёг рядом. Какое-то время они просто лежали — на боку, лицом друг к другу. Свечи горели. Огонь в камине потрескивал. Где-то далеко, на нижних ярусах, пробили часы — один удар, глухой, медленный. Полночь. — Ты хочешь остановиться? — спросил он. — Я сказала «хватит спрашивать». — Это последний раз. Обещаю. Она посмотрела на него. Его лицо было совсем близко — она видела морщины у глаз, шрам на виске, тёмные ресницы. Он смотрел на неё без страха, но с тем особым вниманием, которое она научилась узнавать. Он не проверял её. Он проверял себя. — Нет, — сказала она. — Я не хочу останавливаться. Но я хочу, чтобы ты перестал ждать, что я сломаюсь. Я не сломаюсь. Я — Эовин, дочь Эомунда, и если я решила, что хочу тебя, значит, я хочу тебя. Он молчал. Потом кивнул — медленно, основательно. — Я понял. — Хорошо. Она протянула руку и положила ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце. Оно билось быстро, сильно, неровно. Она чувствовала его тепло, его жизнь, его близость — и что-то внутри неё, давно запертое, наконец открылось. — Теперь ты, — сказала она. И он перестал сдерживаться. Он целовал её — не так, как в саду, коротко и целомудренно, а глубоко, долго, с голодом, который копил месяцами. Его руки двигались по её телу — плечи, спина, бёдра, — не требуя, а узнавая. Она отвечала ему так же: касалась его шрамов, его плеч, его спины, чувствовала, как мышцы напрягаются под её пальцами. Их дыхание смешивалось. Температура росла — не жар, а ровное, глубокое тепло, которое заполняло всё тело. Свет свечей дрожал на их коже. Тени двигались по стенам. Он был осторожен — слишком осторожен, — и она чувствовала это. Его руки всё ещё спрашивали, даже когда губы перестали. Он останавливался на полпути. Он давал ей время. Он ждал. — Перестань, — сказала она. — Что? — Ждать. Она положила ладонь ему на грудь и толкнула — не сильно, но решительно. Он лёг на спину, глядя на неё снизу вверх. Она села сверху — не спрашивая, не колеблясь, — и почувствовала, как его дыхание сбивается. Его руки легли на её бёдра — не удерживая, а просто касаясь. — Я здесь, — сказала она. — Я знаю. Она начала двигаться. Медленно — сначала, привыкая к нему, к себе, к тому, как они подходят друг другу. Он не отводил глаз. Его пальцы на её бёдрах чуть сжались — не приказывая, а следуя. Их дыхание стало общим: вдох — вместе, выдох — вместе. Темп ускорился сам собой. Он сказал её имя. Не «госпожа», не «Эовин, дочь Эомунда» — просто «Эовин». Так, как говорят то, что важнее всех титулов. Она наклонилась и поцеловала его — глубоко, сильно, не оставляя сомнений. Время исчезло. Остались только тепло, и вес, и звук — их дыхание, скрип постели, треск свечей. И тишина, которая пришла потом, — не пустая, а полная, как воздух после грозы. Она лежала, положив голову ему на грудь. Его сердце билось под её ухом — всё ещё быстро, но уже ровнее. Его рука лежала на её волосах, гладила их медленно, размеренно. Она чувствовала, как тепло его тела проникает в неё — не жар, а покой. — Ты в порядке? — спросил он. — Это не тот вопрос. Это просто вопрос. — Да. Я в порядке. Лучше, чем в порядке. Я... я не думала, что это может быть так. Я думала, близость — это обязанность. Или слабость. Или сделка. Я не думала, что это может быть... как будто я наконец-то дома. Он ничего не сказал. Его рука на её волосах замерла на секунду, потом продолжила гладить — медленно, осторожно, как гладят что-то очень ценное. Она снова опустила голову ему на грудь. Его сердце билось под её ухом — ровно, сильно, успокаивающе. Она закрыла глаза. Сон подошёл мягко, без сновидений, без теней — просто темнота, тёплая и безопасная. Последнее, что она почувствовала, — его губы на своём лбу. Лёгкое прикосновение. Почти невесомое. Он лежал и смотрел на неё. Она спала, положив голову ему на грудь, и её волосы рассыпались по его плечу — светлые, тяжёлые, пахнущие травами. Её дыхание было ровным, глубоким. Пальцы были расслаблены. Она спала — спокойно, глубоко, без напряжения. Он лежал неподвижно, чтобы не разбудить её. Свечи догорали — одна уже погасла, другая ещё мерцала, отбрасывая на стену неровные тени. Огонь в камине почти угас, только угли ещё светились алым. В комнате было тепло. Тихо. Он думал о том, как она сказала «я здесь». Не «я твоя». Не «я остаюсь». Просто «я здесь». Как будто этого было достаточно. Как будто это было больше, чем все клятвы, которые они дали сегодня в зале королей. Свеча догорела. Фитиль вспыхнул в последний раз и погас. Комната погрузилась в темноту — только угли в камине ещё светились, слабо, красно. Он не стал зажигать новую свечу. Он лежал в темноте, гладил её волосы и слушал, как она дышит. Через какое-то время он тоже закрыл глаза. Но прежде чем уснуть, сказал — шёпотом, в темноту, ни к кому: — Ты здесь. Она проснулась первой. Солнце только начинало подниматься — свет был ещё серым, разбавленным, но уже пробивался сквозь окно и ложился на стену длинными бледными полосами. Она лежала на боку, лицом к окну, и смотрела, как свет медленно ползёт по камню. Рядом с ней, за спиной, дышал Фарамир. Его дыхание было глубоким, ровным, спокойным. Она чувствовала тепло его тела — он лежал близко, почти касаясь её спины, — и это тепло было первым, что она ощутила, проснувшись. Она не двигалась. Она лежала и слушала его дыхание. Слушала тишину в комнате. Слушала город, просыпающийся за окном, — далёкий звон колокола, крик петуха на нижнем ярусе, шаги стражи по каменным плитам. Её первая мысль была не о смерти. Она поняла это не сразу. Она лежала, глядя на солнечный свет на стене, и думала о том, что сегодня — её первый день в качестве жены наместника Итилиэна. О том, что нужно будет поговорить с Иорет насчёт повозок для переезда. О том, что хорошо бы выйти в сад до завтрака, пока солнце ещё не высоко. О том, что Фарамир спит и будить его не хочется. Она думала об этом — о простых вещах, о дне, который начинался, — и только через несколько минут осознала, о чём не думала. Она не думала о смерти. Не о той, что искала на Пеленноре. Не о той, что ждала её в чёрном дыхании. Не о той, что казалась единственным выходом из клетки. Смерть не пришла к ней этим утром. Она даже не постучалась. Эовин лежала и смотрела на солнечный свет. Он был тёплым, золотым, живым. Он двигался по стене — медленно, незаметно, но неотвратимо, — и в этом движении было что-то невыразимо успокаивающее. Как будто мир продолжался. Как будто она была его частью. За спиной шевельнулся Фарамир. Его дыхание изменилось — стало менее глубоким, более частым, — и она поняла, что он просыпается. Она не обернулась. Она ждала. Его рука легла на её талию — сонно, неосознанно. Притянула ближе. Она почувствовала его губы у своего плеча — тёплые, сухие, ещё полусонные. — Ты не спишь, — сказал он. Голос был хриплым. — Нет. — Давно? — Не знаю. Солнце только встало. Он помолчал. Его рука на её талии чуть сжалась. — Как ты? Она повернулась к нему. Теперь они лежали лицом к лицу — близко, как ночью, но по-другому. Ночью между ними был огонь. Сейчас был свет. — Я в порядке, — сказала она. — Я даже больше, чем в порядке. Я... я хочу остаться в этом дне. Он смотрел на неё. Сонный, взлохмаченный, со следом от подушки на щеке. И улыбался — не той сдержанной улыбкой, которую она привыкла видеть, а другой, открытой, почти мальчишеской. — Это хорошо, — сказал он. — Потому что день уже начался. — Я знаю. — И завтрак скоро. — Я знаю. — И Иорет будет ворчать, что мы проспали. — Определённо. Он засмеялся — тихо, утренне, — и притянул её к себе. Она уткнулась лицом в его плечо — тёплое, пахнущее сном и травами, — и закрыла глаза. Не для того чтобы уснуть. Для того чтобы запомнить этот момент. Солнце поднималось выше. Свет на стене становился золотым. Город просыпался — голоса, шаги, колокола. В дверь скоро постучат. Иорет принесёт завтрак и будет ворчать. Жизнь продолжится. Но сейчас, в этой тишине, в этом свете, в этом тепле, Эовин лежала в объятиях человека, которого выбрала сама, и впервые за долгий год её первая мысль была не о смерти. Она была о том, что день только начался.