Итилиэн

Дом стоял на холме, и ветер гулял по нему насквозь. Эовин спешилась первой. Дорога от Минас-Тирита заняла четыре дня — четыре дня тряски в повозке, ночёвок под открытым небом и разговоров, которые становились короче с каждой пройденной милей. Итилиэн встретил их запахом влажной земли и прелой листвы. Леса стояли густые, тёмные, перечёркнутые косыми лучами послеполуденного солнца. Где-то за деревьями шумела река. Фарамир сошёл с коня следом. Иорет, кряхтя, выбралась из повозки и первым делом поправила передник. Эомер, сопровождавший их с отрядом роханцев, остался в седле и молча разглядывал дом. — Ну, — сказала Эовин, — вот мы и приехали. Дом был каменный, старый, с высокой крышей и двумя флигелями. Когда-то здесь жил наместник Итилиэна — до того, как орки выжгли эти земли, а люди ушли на запад. С тех пор прошло больше двадцати лет. Окна зияли пустыми проёмами — ни стекла, ни ставень. Входная дверь висела на одной петле, покорёженная, расщеплённая. Штукатурка осыпалась с фасада серыми проплешинами. Двор зарос сорной травой по колено. В дальнем конце, у покосившегося сарая, темнели остатки огорода — теперь просто бугорки, затянутые плющом. Эовин пошла к дому первой. Гравий хрустел под сапогами. Она поднялась на крыльцо — доски скрипнули, но выдержали, — и шагнула внутрь. В прихожей пахло сыростью и мышами. С потолка свисали клочья паутины. На полу, в луже застоявшейся воды, лежал кусок штукатурки размером с седло. Свет падал сквозь дыру в потолке — прямо в гостиную, где стоял перекошенный стол и три стула с продавленными сиденьями. Камин был цел, но забит птичьими гнёздами. Из кухни тянуло холодом — там не было двери, только проём. Фарамир вошёл следом и остановился у неё за плечом. — Крыша цела, — сказал он. — По крайней мере, над спальнями. — Уже что-то. Эовин прошла дальше. Гостиная, кухня, кладовая, лестница на второй этаж. Ступени были крепкими — она проверила, наступив на нижнюю. Перила шатались. Наверху обнаружились четыре комнаты: две спальни, кабинет и что-то вроде гардеробной. В спальнях стояли кровати без матрасов. В кабинете уцелел книжный шкаф — пустой, с выбитыми дверцами. Окна здесь тоже были без стёкол, и ветер свободно гулял по комнатам, шевеля сухие листья на полу. Она спустилась обратно. Иорет уже обходила кухню, заглядывала в печь, цокала языком. — Труба забита, — сообщила она. — Если разожжём огонь, задохнёмся раньше, чем согреемся. — Вычистим, — сказала Эовин. Эомер появился в дверях. Он обвёл взглядом прихожую, задранную голову сестры, осыпавшуюся штукатурку на полу — и нахмурился. — Это не дом, — сказал он. — Это руины. — Это княжеский дом Итилиэна, — ответила Эовин. — И мы приведём его в порядок. — Здесь понадобится год. Фарамир, стоявший у окна, согласно кивнул. Он не спорил с Эомером — просто принял оценку как данность. Эовин перехватила его взгляд, и он чуть приподнял бровь — тот самый жест, который означал: «я знаю, о чём ты думаешь, и я жду». Она повернулась к брату. — Значит, год. Я никуда не тороплюсь. Эомер хотел что-то сказать, но передумал. Он слишком хорошо знал этот тон. Иорет вышла из кухни, вытирая руки о передник. — Кладовая сухая, — объявила она. — Это хорошо. Полы не гнилые. Печь можно восстановить. Но первым делом нужно стёкла. И дверь. И колодец проверить — если вода тухлая, никакая печь не поможет. — Вот и займись, — сказала Эовин. — Составь список. Что нужно купить в первую очередь, что можно сделать на месте, сколько потребуется рук. Иорет кивнула и ушла обратно на кухню — считать горшки и проверять дымоход. Эовин вышла во двор. Солнце уже клонилось к закату. Воздух был тёплым и влажным — весна в Итилиэне наступала раньше, чем в Рохане. Она обошла дом кругом. Задний двор был меньше переднего, но здесь росли старые яблони — одичавшие, с перекрученными ветвями, но живые. У забора валялись остатки садовой ограды. Дальше, за деревьями, темнел сарай. Эовин пошла туда. Дверь сарая была приоткрыта, и внутри пахло сухой трухой и старым железом. Она потянула створку на себя — петли заскрипели, но поддались. Внутри было темно. Свет проникал только сквозь щели в крыше, и в этом скудном освещении она разглядела: мотыга, лопата с треснувшим черенком, грабли без зубьев, ржавая лейка. У стены — верстак, заваленный мусором. Под верстаком — что-то длинное, обмотанное мешковиной. Она наклонилась и вытащила это на свет. Меч. Старый, тяжёлый, с простой кожаной рукоятью. Не гондорской работы — скорее деревенская кузня, грубая сталь, без украшений. Лезвие покрылось ржавчиной, но было целым — ни трещин, ни зазубрин. Кто-то оставил его здесь. Может, бывший садовник. Может, солдат, ушедший на войну и не вернувшийся. Меч лежал под верстаком двадцать лет и дождался. Эовин взялась за рукоять правой рукой. Пальцы сомкнулись. Запястье отозвалось знакомой тупой болью — той, что осталась после сломанной кости, — но рука не дрогнула. Она подняла меч. Удержала. Повернула кисть — лезвие поймало луч света из щели в крыше, блеснуло тускло, ржаво. Рука зажила. Она знала это уже месяц — с тех пор, как впервые смогла застегнуть пряжку плаща без посторонней помощи. Но держать оружие — это другое. Меч в руке весил ровно столько, сколько должен весить меч. Не больше. Не меньше. Просто металл. Просто инструмент. Эовин сделала выпад — короткий, вперёд, в пустоту. Плечо отозвалось натяжением, но не болью. Мышцы помнили. Тело помнило. Она могла бы сражаться этим мечом прямо сейчас — не так хорошо, как раньше, но достаточно. Она опустила клинок. Посмотрела на него. Потом положила обратно на верстак — аккуратно, рукоятью вправо, как кладут оружие, которое ещё пригодится. И повернулась к мотыге. Вот что ей было нужно. Мотыга, лопата, грабли. Земля во дворе была хорошей — тёмной, жирной, не истощённой. Яблони ещё можно было спасти. Огород — поднять заново. Потребуются семена, рассада, травы для лекарственных сборов. Иорет знает толк в травах — она говорила об этом ещё в Минас-Тирите, когда учила Эовин различать ателас и полынь. Она вытащила мотыгу из сарая. Прислонила к стене. Вернулась за лопатой. За граблями. За лейкой — ржавой, но целой. Разложила всё на траве и осмотрела. Инвентарь был старым, но рабочим. Как и дом. Как и земля. Как и они сами. Фарамир вышел из дома и направился к ней. Он успел снять плащ и закатать рукава рубахи. На скуле темнело пятно сажи — видимо, уже заглянул в камин. — Ты нашла сарай, — сказал он. — Я нашла сад. Вернее, то, что от него осталось. Она показала на яблони, на заросшие грядки, на мотыгу у стены. — Здесь можно посадить овощи. Лук, морковь, капусту — всё, что растёт быстро. Травы — для Иорет. Яблоки пойдут осенью, если обрезать ветки сейчас. Мне нужны будут семена. И ещё руки — хотя бы двое работников на первое время. Фарамир слушал, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, внимательным — тем самым вниманием, с которым он выслушивал донесения разведчиков. Когда она закончила, он кивнул. — Семена можно взять в Минас-Тирите. Я напишу письмо. Работников наймём в деревне — тут есть поселение в трёх милях к югу, люди возвращаются. — Хорошо. Она ждала, что он скажет что-то ещё. Что-то вроде «ты уверена, что хочешь этим заниматься?» или «может, подождём, пока дом будет готов?». Она приготовилась отвечать — спокойно, твёрдо, без оправданий. Он ничего не спросил. Вместо этого он подошёл к мотыге, взял её, осмотрел черенок. — Треснул, — сказал он. — Но можно обмотать кожей. У меня есть старые ремни. — Ты умеешь чинить мотыги? — Я двадцать лет командовал отрядом в глуши. Я умею чинить всё. Она посмотрела на него. Он стоял с мотыгой в руках — наместник Итилиэна, сын Денетора, капитан, проведший полжизни в лесах, — и деловито ощупывал черенок. Солнце освещало его лицо, и она видела, что он не играет. Он не пытается быть полезным. Он просто делает то, что нужно. — Хорошо, — сказала она. — Тогда мотыга на тебе. А я займусь колодцем. Вечером они собрались в гостиной. Из трактира в деревне принесли ужин — хлеб, сыр, холодное мясо и кувшин разбавленного вина. Стол, который днём казался безнадёжным, после того как его вымыли и подложили под ножку сложенную тряпку, стоял ровно. Стулья скрипели, но держали. В камине развели огонь — дымоход Иорет прочистила палкой и старой метлой, — и теперь в комнате было тепло и даже почти уютно. Эовин сидела во главе стола. Фарамир — справа от неё. Эомер — слева, напротив Фарамира. Иорет пристроилась с краю, поближе к кухне. Эомер ел молча. Он провёл день с роханцами — они разбили лагерь у подножия холма, помогли расчистить двор от самых крупных завалов, — и теперь был уставшим и задумчивым. Эовин знала этот взгляд: брат подсчитывал в уме, сколько людей и материалов понадобится, и прикидывал, что может предложить от себя. Она не стала ждать, пока он заговорит. — Завтра я еду в деревню, — сказала она. — Нужно нанять работников. Иорет составила список того, что необходимо купить. Стёкла для окон — восемь рам, четыре больших и четыре малых. Петли для дверей. Засовы. Известь для стен. Трубы для печи. Ещё нужны матрасы, постельное бельё и нормальная посуда. Эомер поднял голову. — Я пришлю плотников из Рохана. У нас есть мастера, которые могут поставить сруб за месяц. И стекольщиков могу найти. — Нет. Он нахмурился. — Почему? — Потому что это Итилиэн. — Эовин положила нож на стол, ровно, лезвием к тарелке. — Здесь должны работать местные. Люди, которые будут жить рядом с нами. Если я привезу мастеров из Рохана, они сделают работу и уедут. А мне нужно, чтобы те, кто восстанавливает этот дом, знали: они строят для себя. Для своей земли. — Местные могут не справиться. — Справятся. Если не справятся — научатся. Я не собираюсь сидеть в княжеском доме и ждать, пока всё сделают за меня. Я хочу, чтобы люди видели: мы работаем вместе с ними. Я, Фарамир, все, кто здесь будет жить. Эомер перевёл взгляд на Фарамира. Тот спокойно резал хлеб. — Ты согласен с этим? Фарамир поднял глаза. — Это её решение. — Но ты князь. — Я князь. И я нанимаю работников там, где считает нужным моя жена. — Он положил хлеб на тарелку. — Эовин взяла на себя восстановление дома и сада. Это её дело. Я занимаюсь укреплениями, дорогами и патрулями. Так мы договорились. Эомер замолчал. Он смотрел на сестру, и в его взгляде было что-то, чего она не ожидала. Не злость. Не обида. Скорее — оценка. Как будто он впервые увидел её не как младшую сестру, которую нужно защищать, а как кого-то, кто может вести за собой. Иорет, которая до этого молча ела сыр, вдруг подала голос: — Я скажу вот что. Завтра мне нужен мальчишка из деревни — расторопный, чтобы бегал за покупками. И женщина для кухни. И ещё кто-нибудь, кто разбирается в печах. Если мы хотим есть горячее, а не грызть сыр три раза в день, печь должна работать. — Будет, — сказала Эовин. — Все будут. Она отодвинула тарелку и положила руки на стол. Ладони были шершавыми после дня работы, под ногтями темнела земля. Правая рука чуть ныла в запястье — тупая, привычная боль, — но она не обращала на неё внимания. — Я хочу, чтобы к осени здесь был дом, — сказала она. — Не руины. Не лагерь. Дом. С огородом, который даст урожай. С садом, который зацветёт весной. С кухней, где пахнет хлебом. Я не знаю, сколько уйдёт времени. Может, год. Может, больше. Но я буду заниматься этим сама. Не как жена наместника. Как хозяйка. Потому что это моё дело. Потому что я так решила. В комнате стало тихо. Огонь в камине потрескивал. Ветер шумел за пустыми окнами. Фарамир отложил нож. Поднял кружку с вином — простую глиняную кружку, одну из тех, что они нашли в кладовой и отмыли от пыли, — и посмотрел на неё. — Я знал, что ты найдёшь, чем заняться, — сказал он. Голос был тихим, но не удивлённым. — С того самого дня, как ты сказала мне на стене, что не хочешь, чтобы тебя берегли. Эовин встретила его взгляд. — Ты не удивлён. — Нет. Ты никогда не была женщиной, которая будет сидеть и ждать. Ты была воином. Теперь ты будешь строить. Это одно и то же — только враг другой. Вместо орков — запустение. Вместо меча — мотыга. Я знал это с тех пор, как предложил тебе ехать в Итилиэн. Он поднял кружку выше. — Я пью за твоё дело. И за твой сад. Эовин взяла свою кружку. Их пальцы соприкоснулись — мимолётно, тепло. Она не отвела руку. — За сад, — сказала она. Эомер смотрел на них. Потом медленно, как будто всё ещё сомневаясь, тоже поднял кружку. — За сестру, которая знает, чего хочет, — сказал он. — И за шурина, который не пытается ей мешать. Иорет фыркнула — то ли смешок, то ли одобрение, — и подняла свою кружку последней. — За всех нас. И за печь. Печь — это важно. Они выпили. Вино было кисловатым, разбавленным, но тёплым. Огонь в камине горел ровно. Завтра предстояло много работы: деревня, закупки, первый нанятый работник, первая грядка, первое стекло, вставленное в окно. Но сегодня они сидели за столом — четверо людей в пустом доме посреди разорённой земли, — и это уже было началом. Эовин поставила кружку. Посмотрела на огонь. Потом на Фарамира. Он поймал её взгляд и чуть улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела только тогда, когда они оставались одни. Улыбкой человека, которому не нужно слов. Она улыбнулась в ответ. Не широко. Но тепло. Она была на месте.