Первое утро

Правая рука не ответила. Эовин открыла глаза и не увидела ничего — только серый камень потолка, чужого, слишком высокого. Запах трав и старой пыли. Свет падал откуда-то слева, бледный, как разбавленное молоко. Она попыталась сжать пальцы правой руки. Их не было. То есть рука была — она чувствовала плечо, чувствовала тяжесть у локтя, — но дальше шла пустота, как будто конечность обрывалась в воздухе. Меч. Она не держала меч. Она не могла вспомнить, когда в последний раз его держала, и от этого воспоминания — вернее, его отсутствия — в груди разлился холод, хуже всякой боли. Эовин села. Движение вышло рваным, левая рука подвела — локоть скользнул по простыне, плечо заныло, — и она рухнула обратно на подушку, ударившись затылком о деревянное изголовье. Правая рука, замотанная в лубок и серую ткань, даже не дёрнулась. Просто лежала поперёк груди, чужая и бесполезная. Дверь скрипнула. — Госпожа Эовин! — Голос был высокий, скрипучий, как несмазанная петля. — Я же говорила — не дёргаться. Вам говорили, и вы меня слышали, и всё равно дёргаетесь. В палату вошла женщина. Старая, ниже Эовин на голову, в переднике, заляпанном чем-то зелёным. Руки у неё пахли мятой и спиртом. Иорет — так, кажется, она назвалась, когда Эовин впервые разлепила веки сутки назад, или двое суток, или целую вечность. — Где меч? — спросила Эовин. Голос вышел сиплым, как будто она кричала во сне. — Какой меч? — Иорет уже стояла у кровати и ловко, без спросу, поправляла повязку на её плече. Пальцы у неё были жёсткие и тёплые. — Нет тут никакого меча. Лежите. — Битва, — сказала Эовин. — Город. Устоял? Иорет фыркнула. — Устоял, устоял. Вам бы о себе спросить, госпожа, а вы всё про войну. — Я о себе уже знаю. Я жива. — Эовин дёрнула левым плечом, пытаясь сбросить её руки. — Говорите. — Что говорить-то? — Иорет не отступила, только перехватила её запястье и уложила обратно на одеяло с такой будничной силой, что Эовин задохнулась от ярости. — Король Теоден мёртв. Похоронили вчера. Племянник ваш, господин Эомер, на стене сейчас — он жив, не дёргайтесь. Город стоит. Враг отброшен. Всё. Мёртв. Она уже знала это. Она помнила, как он упал, помнила тяжесть его доспеха и запах лошадиного пота, смешанный с кровью. И всё равно слово «мёртв» ударило её под рёбра, коротко и глухо. Но плакать она не стала. Не могла. — А тот? — спросила она. — Который? — Которого я убила. Иорет замолчала. Пальцы её замерли на узле повязки. Она посмотрела на Эовин — не как на больную, а как на что-то, чего она не ожидала увидеть. — Мёртв, — сказала она наконец. — Вы убили его, госпожа. Вы и полурослик тот, что с вами был. Развеялся. Эовин закрыла глаза. Не облегчение — просто холод. Она убила того, кого не мог убить ни один мужчина. Она сделала это. И теперь лежала здесь, неспособная поднять правую руку. — Я хочу встать, — сказала она. — Нельзя. — Я не спрашивала разрешения. — А я не спрашивала вашего желания. — Иорет закончила с повязкой и отступила на шаг, уперев руки в бока. — У вас кость раздроблена, госпожа. Не трещина — в крошево. Целитель сказал: лежать, пока не срастётся. Вы хоть понимаете, что такое рука, которой больше нет? Вы её чуть не лишились. Совсем. Навсегда. — Понимаю, — отрезала Эовин. — Я воин. Я знаю, что такое лишиться руки. — Воин, — повторила Иорет. — Воин, который чашку удержать не может. Я вам вчера воду подавала — вы помните? Вы левой рукой за край ухватились, а пальцы не слушаются. Я поила вас, как младенца. Эовин отвернулась к стене. В груди поднималась злость, густая и горячая, и это было хорошо — злость была лучше, чем пустота, которая ждала под ней. На злость можно опереться. — Я хочу на стену, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне нужны донесения. Я должна знать, что происходит. — На стену? — Иорет всплеснула руками. — Вы до двери не дойдёте, госпожа. Вы на ногах не стояли с тех пор, как вас принесли. — Тогда принесите донесения сюда. — Запрещено. Целитель сказал: никаких волнений. Вам нужен покой. Эовин резко повернула голову. — Я не просила покоя. Я не просила, чтобы меня несли сюда. Я не беспомощная девица, которую нужно беречь от дурных вестей. — Да неужели? — Иорет прищурилась. — А кто вы тогда? Вы — женщина с перебитой рукой, которая лежит в постели и не может встать без посторонней помощи. Вы убийца назгула, спору нет, но сейчас вы слабее моего последнего рассыльного. И будете лежать, пока я не скажу, что можно встать. — Я приказываю вам… — Вы здесь не командуете, — перебила Иорет. — Здесь командую я и господин целитель. А вы — пациент. И будете пациентом, пока не поправитесь. Хотите злиться — злитесь. Хотите кричать — кричите. Но с постели не встанете. Эовин смотрела на неё. В висках стучало. Левая рука сама сжалась в кулак — слабый, позорный кулак, который она не смогла бы обрушить ни на кого. Иорет выдержала её взгляд, не моргнув. — Я не могу здесь оставаться, — сказала Эовин тише. — Я не могу просто лежать. — Можете, — отрезала Иорет. — И будете. Она развернулась и пошла к двери, шаркая башмаками по каменному полу. У порога остановилась, бросила взгляд через плечо — не злой, но цепкий, всё замечающий. — Я принесу вам поесть через час, — сказала она. — И если вы опять будете дёргаться, я привяжу вас к кровати. У меня есть ремни. Я ими пользовалась. Дверь закрылась. Эовин осталась одна. Она лежала и смотрела в потолок. Злость всё ещё горела в груди, но теперь она ни на что не была направлена — просто жгла изнутри. Она попыталась пошевелить пальцами правой руки. Ничего. Только глухая боль в запястье, отдающая в локоть. Меча не было. Дяди не было. Война шла без неё — или уже кончилась, она не знала. Иорет сказала «враг отброшен», но это могло означать что угодно. Может быть, сейчас, пока она лежит здесь, новая армия подходит к стенам. Может быть, брат уже мёртв, а ей просто не сказали. Она закрыла глаза. Пустота под злостью была холодной и глубокой, как колодец. Лучше не думать. Лучше просто лежать и ждать, когда пройдёт час. Час прошёл. Иорет принесла миску с какой-то жидкой кашей и скормила ей половину, не слушая возражений. Потом пришёл целитель — высокий, усталый, с руками, пахнущими ателасом, — осмотрел повязку, покачал головой и сказал то же самое: лежать, не двигаться, ждать. Эовин выслушала его молча. Спорить с ним не имело смысла — он говорил с ней тем же тоном, каким говорил бы с любой другой раненой, и это было почти хуже, чем ворчание Иорет. К вечеру она больше не могла лежать. Тело ныло от неподвижности. Левая нога затекла, спина болела от слишком мягкой постели. За окном — она наконец разглядела, что в палате есть окно, высокое и узкое, — небо серело. Палата постепенно затихала: шаги в коридоре стали реже, голоса стихли. Эовин села. Медленно, опираясь на левый локоть, потом на ладонь. Голова закружилась, но она сжала зубы и переждала. Правая рука висела на перевязи — тяжёлая, бесполезная. Она спустила ноги на пол. Каменные плиты обожгли холодом. Она встала, держась левой рукой за спинку кровати, и постояла так, привыкая к вертикальному положению. Мир покачивался, но не рушился. Она сделала шаг. Ещё один. Дверь была в десяти шагах — бесконечность. Она дошла. В коридоре горели лампы, и пахло воском. Она двинулась вдоль стены, опираясь на неё плечом, мимо закрытых дверей, из-за которых доносилось чьё-то тяжёлое дыхание. Коридор повернул, и впереди открылся проём — не дверь, а арка, за которой виднелась зелень. Сад. Она не знала, что в Доме Исцеления есть сад. Деревья — невысокие, с бледными весенними листьями, — кусты каких-то трав, каменная скамья у стены. Небо над головой было серым, но открытым, и ветер — слабый, тёплый ветер — коснулся её лица. Она закрыла глаза и вдохнула. Не пыль, не травы, не спирт. Просто воздух. На скамье кто-то сидел. Она заметила его не сразу — он был неподвижен, как часть сада. Мужчина в такой же серой больничной рубахе, с тёмными волосами, падающими на лоб. Одна рука у него была перевязана — плечо и грудь скрывались под слоем бинтов. Он сидел, слегка откинувшись на спинку скамьи, и смотрел куда-то в сторону стены, на серое небо. Он заметил её. Повернул голову — медленно, без удивления. Эовин замерла у арки. Она не хотела ни с кем говорить. Она не хотела, чтобы её спрашивали, как она себя чувствует, и говорили, что ей нужно отдыхать. — Вы тоже сбежали, — сказал мужчина. Это был не вопрос. — Я не сбегаю, — ответила она. — Я вышла. — Как и я. Он не улыбался. Лицо у него было спокойное, слишком спокойное для человека с такими ранами, и глаза — серые, как небо, — смотрели на неё без жалости. Она ждала, что он скажет что-то ещё. Что-нибудь про её подвиг. Про её руку. Про то, что она должна гордиться. Он молчал. Эовин подошла ближе, всё ещё держась за стену. Остановилась в трёх шагах от скамьи. — Вам сказали, кто я, — произнесла она. — Да. — И вы не будете меня утешать? — А вы хотите, чтобы вас утешали? Вопрос был задан ровно, без вызова. Просто вопрос. Эовин не нашлась с ответом. Мужчина чуть подвинулся на скамье — не приглашая, просто освобождая место. Она не села. Стояла и смотрела на него, пытаясь понять, что с ней не так. Все, кто говорил с ней в этом доме, либо приказывали, либо жалели. Этот не делал ни того, ни другого. — Я Фарамир, — сказал он. Она знала это имя. Сын наместника. Тот, кто защищал Осгилиат. Тот, кого принесли в Дом Исцеления с отравленной стрелой в плече. Она слышала, как Иорет поминала его — «господин Фарамир опять не спит, господин Фарамир опять требует донесения, господин Фарамир хуже вас, госпожа, честное слово». — Я знаю, кто вы, — сказала она. — Тогда вы знаете, что я не стану вас утешать. Ветер прошёл по саду, шевельнул листья. Эовин стояла, чувствуя, как холод поднимается от каменных плит сквозь босые ступни. Правая рука висела мёртвым грузом. Она смотрела на этого человека — на его перевязанное плечо, на его спокойное лицо, — и что-то в ней сжималось, не находя выхода. — Вам сказали, что я сделала, — сказала она. — Вы знаете, что я убила его. — Знаю. — И вы не считаете, что я должна этим гордиться? Фарамир посмотрел на неё. Долго. Без сочувствия. — Я считаю, что вы злитесь не потому, что вас держат здесь, — сказал он. — Вы злитесь, что вы жива. Слова упали в тишину, как камень в воду. Эовин не ответила. Она просто стояла, и ветер холодил её лицо, и где-то далеко, за стеной сада, кричали чайки. Она смотрела на Фарамира и видела его — не врага, не утешителя, не человека, который хочет что-то от неё получить. Просто другого раненого, который сидел на скамье и не пытался её спасать. Она не знала, что с этим делать.