Брат

Знамёна Рохана показались на северном тракте вскоре после полудня. Эовин стояла у окна в галерее, когда услышала дальний рог — дорожный, протяжный, с теми особыми обертонами, которые издают только роханские трубы. Левая рука, державшая кувшин с водой, дрогнула — вода плеснула через край. Она поставила кувшин на подоконник и вытерла руку о платье. Платье. Она надела его утром — впервые за месяц не потому что Иорет велела, а потому что старая рубаха истлела по швам. Так она сказала себе. Платье было серым, простым, без вышивки, с длинными рукавами, достаточно широкими, чтобы скрыть перевязь. Она стояла в нём у окна и смотрела, как зелёные знамёна приближаются к воротам, и думала, что брат увидит её в платье и сделает какой-нибудь вывод. Всадников было около двадцати. Эомер ехал впереди — она узнала его по посадке в седле, по тому, как он держал поводья. За ним — знаменосец с белым конём на зелёном поле, и ещё люди, которых она знала по именам. Рохан менялся без неё. Она отошла от окна. Иорет возникла в дверях галереи: — Госпожа, ваш брат уже в нижнем дворе. Я велела проводить его в малую залу. Вы спуститесь или мне сказать, что вы нездоровы? — Я здорова. — Рука на перевязи, спишь через ночь, а в остальном — да, здоровы. Я скажу, чтобы его проводили. Эовин вышла в коридор и пошла к лестнице. Малая зала Дома Исцеления была просто комнатой с каменными стенами, дубовым столом и тремя стульями. Эовин вошла и увидела брата. Эомер стоял у стола, сняв шлем, но не сняв дорожного плаща. Светлые волосы были стянуты в хвост, лицо обветренное, с резкими тенями под глазами — человек, который скакал двое суток почти без остановок. Он повернулся на звук шагов, и она увидела, как его лицо меняется: сначала радость, потом короткое замешательство, когда он заметил платье и перевязь. — Сестра. Он шагнул к ней и обнял — осторожно, помня о правой руке, но крепко, по-рохански. Она обняла его в ответ левой рукой — от этого объятие вышло однобоким. — Ты жива, — сказал он ей в макушку. — Я жива. — Я скакал как безумный. Когда мне сказали про чёрное дыхание, я думал… — Я знаю. Он отстранился, держа её за плечи. Осмотрел с головы до ног. Задержал взгляд на перевязи. — Рука? — Срастается. Иорет говорит, ещё две недели. — А потом? Она не ответила. Он отпустил её плечи и отступил на шаг. — Я приехал забрать тебя домой. Эовин подошла к столу. Села на стул. — Я не готова возвращаться. Эомер замолчал. Его лицо менялось: непонимание, потом попытка понять, потом тревога. — Что значит — не готова? Там твой дом. Теоден мёртв, Эовин. Я король теперь. Мне нужна ты. — Зачем? Чтобы сидеть в Медусельде и принимать гостей? Чтобы носить платья и улыбаться твоим советникам? Он нахмурился. Лоб собирался складками, челюсть сжималась. — Ты моя сестра. Ты последняя из нашего дома. Где тебе быть, если не со мной? — Я не знаю. — Ты не знаешь? — Он повысил голос, но осёкся. — Эовин, дядя мёртв. Я похоронил его. Я стоял над его могилой и думал: у меня осталась только ты. А теперь ты говоришь, что не хочешь возвращаться? — Я сказала, что не готова. — Это одно и то же! — Нет. Она встала. Эомер стоял напротив неё — высокий, в дорожном плаще, с лицом человека, который привёз домой сотню павших и не может понять, почему единственная выжившая не хочет возвращаться. — Я не знаю, кем я буду в Эдорасе. Я не знаю, смогу ли я там дышать. — Дышать? Ты в осаждённом городе, в доме для раненых, с перебитой рукой, и ты говоришь, что в Эдорасе тебе будет нечем дышать? Там поля, там ветер… — Там клетка. Слово упало между ними, как брошенный щит. Эомер замер. Его лицо менялось — гнев отступал, уступая место растерянности. — Какая клетка? Дядя берёг тебя. Он любил тебя. — Он оставлял меня в Эдорасе каждый раз, когда уходил в поход. Он запирал меня в золотой комнате и говорил: «Ты — сестра короля, твоё место здесь». А я стояла у окна и смотрела, как вы уходите, и думала: лучше бы я умерла там, с вами, чем осталась здесь живой. — Ты не можешь так говорить. — Я не хотела быть нужной, Эомер. Я хотела быть видимой. Он замолчал. Она видела, как он пытается найти правильные слова, но правильных слов не было. — Ты убила назгула. Ты стояла в строю, когда все мужчины бежали. И теперь ты говоришь, что тебя не видели? — Я говорю, что меня не видели до этого. А когда увидели — было уже поздно. Дядя умер. Я почти умерла. И та, кого вы увидели, — это не я. Это Дернхельм. А я — просто Эовин, и я не знаю, зачем мне жить теперь, когда война кончилась. Тишина. — Ты искала смерти, — сказал он. Это не был вопрос. Она посмотрела ему в глаза. — Да. — На Пеленноре. — Да. — Не славы. — Нет. Он отошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Она видела его спину, прямую и напряжённую, и ждала. — Ты понимаешь, что если бы ты умерла там, я бы остался один? Совсем один, Эовин. Ты об этом подумала? — Нет. Я не думала о тебе. Я думала только о том, чтобы перестать быть. Он резко обернулся. Лицо у него было раненое. — Это эгоизм. Чистый эгоизм. Ты хотела умереть и не подумала о тех, кто останется. — Дядя тоже не думал обо мне, когда оставлял меня в Эдорасе. — Он берёг тебя! — Он запирал меня! — Она почти крикнула, но сдержалась. — Год за годом. Он любил меня так, как любят дорогую вещь. Он поставил меня на полку и любовался мной, а я задыхалась. Ты хоть раз спросил меня, чего я хочу? Эомер молчал. — Ты хотела в бой, — сказал он глухо. — Я знал это. — Знал и молчал. — А что я мог сделать? Он был королём. Я не мог пойти против его слова. — Ты мог хотя бы услышать меня. Он поднял голову. Посмотрел на неё — долго, тяжело. Она видела, как что-то в нём борется: привычка защищать, привычка решать. И что-то другое — то, что заставило его замолчать, вместо того чтобы спорить дальше. — Ты искала смерти, — повторил он. — Ты надела доспех и пошла на поле, чтобы умереть. Не чтобы победить. Просто чтобы умереть. — Да. — И ты считаешь, что я должен это принять? — Я не прошу тебя принимать. Я прошу тебя услышать. Он повернулся. Лицо его было серым, как камень стен. Но что-то в глазах изменилось — не понимание, но начало понимания. — Чего ты хочешь? — спросил он. Эовин помолчала. Ответа на этот вопрос у неё не было. — Я не знаю. — Ты отказываешься возвращаться домой, ты говоришь мне, что искала смерти — и ты не знаешь, чего хочешь? — Я знаю, чего не хочу. Я не хочу, чтобы за меня решали. Не хочу сидеть в Медусельде и делать вид, что всё хорошо. Я этого уже наносилась — на всю жизнь вперёд. Эомер смотрел на неё. — Ты не вернёшься, — сказал он. — Я не сказала, что не вернусь. Я сказала — не сейчас. — А когда? — Когда пойму, зачем. Он качнул головой. Подошёл к столу. Сел на стул и потёр лицо ладонями. — Я не понимаю. Ты моя сестра. Ты всё, что у меня осталось. Я думал — приеду, заберу тебя, и мы будем держаться вместе. А ты говоришь — клетка. Ты говоришь — искала смерти. Я не понимаю, когда я перестал тебя видеть. Эовин подошла к столу. Села напротив. — Ты не виноват. Я не говорила тебе. Я думала — если я скажу, меня запрут ещё крепче. И я молчала. А потом война кончилась, и я поняла, что молчать больше не могу. Эомер поднял глаза. В них была усталость — глубокая, как у человека, который долго держал строй и только сейчас позволил себе опустить щит. — Я не хочу запирать тебя. Я никогда этого не хотел. Но я не знаю, как иначе. Я всегда думал — если ты дома, если ты в безопасности, значит, я всё делаю правильно. А теперь ты говоришь, что безопасность была хуже смерти. — Для меня — да. — И что мне делать с этим? — Просто знать. Просто слышать. Не решай за меня. Дай мне время. — Сколько? — Я не знаю. Он кивнул. Медленно. Как человек, который принял то, чего не может изменить. Потом встал. — Ты останешься здесь? — Здесь. Пока рука не заживёт. А потом — может быть, ещё на какое-то время. Здесь есть люди, с которыми можно говорить. Эомер посмотрел на неё пристально. Она знала, о чём он думает. Но он ничего не спросил. — Хорошо. Я не буду тебя торопить. Но я приеду снова. — Я знаю. — И ты напишешь мне. Хотя бы раз в месяц. — Напишу. Он обошёл стол и встал перед ней. Положил ладонь на её здоровое плечо. — Ты моя сестра. Что бы ты ни говорила. И я тебя не потеряю. Эовин накрыла его ладонь своей. — Я не потеряюсь, — сказала она. Дверь открылась. Иорет заглянула в залу. — Господин Эомер, ваши люди спрашивают, не пора ли седлать. И ещё этот, из верхнего крыла, просил передать, что на северном тракте размыло мост у третьей мили. Эовин заметила, как Эомер чуть сощурился — не на Иорет, а куда-то мимо неё, в коридор. Она поняла. Фарамир стоял там, за дверью. — Я выйду, — сказал Эомер. Он сжал её плечо в последний раз и отпустил. Пошёл к двери и остановился на пороге. — Я не понимаю до конца. Того, что ты сказала. Но я услышал. И вышел. Коридор был узкий и длинный. Эомер шёл по нему быстрым шагом и не заметил Фарамира, пока не оказался с ним лицом к лицу. Тот стоял у окна в конце коридора — в простой серой рубахе, с перевязанным плечом. Увидев Эомера, он кивнул. — Король Рохана. Добро пожаловать в Минас-Тирит. — Наместник Гондора. Они стояли друг напротив друга. Между ними было расстояние в три шага. — Я слышал, вы уезжаете сегодня, — сказал Фарамир. — Да. Дела в Эдорасе не ждут. — Дорога на север размыта. У третьей мили мост просел. Если поедете на закате, советую взять восточную тропу — она длиннее, но надёжнее. Эомер посмотрел на него оценивающе. — Благодарю за совет. Вы хорошо знаете дороги. — Я двадцать лет держал границу. Дороги — это первое, что изучаешь. Эомер кивнул. Тишина затянулась — плотная, наполненная тем, что не было сказано. Фарамир не спрашивал, останется ли Эовин. Не заверял, что о ней позаботятся. Просто стоял и смотрел на гостя. — Она говорила, — сказал Эомер медленно, — что здесь есть люди, с которыми можно говорить. Фарамир не отвёл взгляда. — Здесь есть сад. И стена. И ветер с севера. Иногда этого достаточно. Эомер коротко кивнул. — Я приеду снова. — Вас примут. Больше они не сказали друг другу ничего. Эомер прошёл мимо — к лестнице, к своим людям, к дороге на север. Эовин стояла у городских ворот. Она спустилась туда сама, не спросив разрешения у Иорет. Плащ был старый, роханский, тот самый, что она нашла в сундуке в первый день. Он пах конским потом и дымом. Отряд Эомера выезжал из нижнего двора. Два десятка всадников, зелёные плащи, белый конь на знамени. Эомер ехал последним. Он остановил коня у ворот. Посмотрел на неё сверху вниз — сестра в сером платье и старом плаще, с перевязанной рукой. — Я приеду через месяц, — сказал он. — Приезжай. — Ты напишешь. — Напишу. Он помолчал. — Я услышал. То, что ты сказала. Я не всё понял. Но я услышал. — Этого достаточно. Он кивнул. Потом тронул поводья, и конь пошёл вперёд. Эовин смотрела, как зелёный плащ удаляется по северному тракту, как знамя колышется на ветру. Она не плакала. Стояла и смотрела, пока последний всадник не скрылся за поворотом, и только тогда поняла, что дышит. Глубоко. Полной грудью. Ветер входил в лёгкие свободно, без того холодного кома, который сидел там последний месяц. Она сказала это вслух. «Я искала смерти». Три слова, которые она носила в себе, как камень за пазухой, и которые теперь лежали между ней и братом — не разрушая, а освобождая. Сказанное вслух перестало быть тайной, а перестав быть тайной, потеряло часть своей власти. Она всё ещё не знала, зачем жить. Но тоска — та самая, что приходила по ночам, — отступила. Не ушла совсем, но дала пространство. Ветер принёс запах травы с равнины. Эовин постояла ещё немного у ворот, глядя на пустую дорогу. Потом повернулась и пошла обратно — вверх по ярусам, к Дому Исцеления, к саду. Она не знала, что скажет ему. Может быть, ничего. Может быть, просто сядет рядом. Это не имело значения. Главное — она шла сама. Не по чужой воле, не по принуждению. Она шла, потому что хотела идти. И этого было достаточно.