Одиннадцать операций

Банка с томатной пастой стояла на столешнице четвёртый день. Тони смотрел на неё каждое утро, когда наливал кофе — левой рукой, расплёскивая мимо кружки ровно треть. Банка была из тех, что открываются ключом-бабочкой: дёргаешь за кольцо, отрываешь полоску жести по кругу, и готово. Раньше он даже не замечал, как это делает. Теперь он смотрел на банку, как на инженерную задачу, у которой нет решения. Зажать банку между культей и грудью. Левая рука тянет кольцо. Банка выскальзывает — слишком гладкая, слишком круглая, не за что держаться. Он попробовал прижать её локтевым сгибом здоровой руки, но кисть оказалась занята кольцом, и банка уехала по столешнице, стукнулась о кофеварку и замерла. — Серьёзно? — сказал он банке. Банка ничего не ответила. Тони взял её левой рукой, прижал к столешнице ладонью и попытался поддеть кольцо пальцем. Жесть не поддавалась. Ноготь соскользнул, и палец чиркнул по острому краю. Выступила капля крови, маленькая, почти издевательская. — Чёрт, — сказал он и ударил по банке культей. Это было глупо. Культя — не инструмент, не рычаг, не рука. Просто обрубок, замотанный в компрессионный рукав, который сегодня утром надевала Пеппер, потому что сам он ещё не научился. Банка подпрыгнула, покатилась по столешнице и упала на пол. Крышка у неё была не до конца оторвана — Тони успел сорвать полоску на четверть, и теперь паста вытекала на плитку густой оранжевой лужицей. Он стоял и смотрел на лужу. Палец кровил. Культя болела — фантомно, в тех местах, где когда-то были пальцы. Пальцы, которые сейчас сжимались в несуществующий кулак. — Тони. Пеппер появилась в дверях кухни. Босиком, в его старой футболке с логотипом «Старк Индастриз», которую он не носил лет пятнадцать. Волосы собраны в небрежный пучок, в руке — пустая кружка. Она посмотрела на пол. На банку. На него. — Я хотел пасту, — сказал Тони. — Для сэндвича. Морган любит сэндвичи с томатной пастой. — Морган любит сэндвичи с арахисовым маслом, — сказала Пеппер. — Томатную пасту любишь ты. — Тем более. Она поставила кружку на стол, подошла и подняла банку с пола. Двумя пальцами. Потом взяла бумажное полотенце, присела и вытерла лужу. Движения были плавными, привычными — так убирают за детьми. Или за мужьями, которые временно стали детьми. Тони отвернулся к окну. За окном озеро лежало серое и плоское, как стальной лист. На причале сидела утка. Утка, наверное, могла открыть банку с пастой. Утки вообще неплохо устроились. — Дай сюда, — сказала Пеппер. Он не обернулся. Услышал, как она поддела кольцо, как жесть затрещала, отрываясь по кругу. Потом — мягкий стук: банка встала на стол, открытая. — Готово, — сказала она. — Будешь сэндвич? — Нет, — сказал он. — Передумал. — Тони. — Я передумал, Пеппер. Паста была плохая идея. Сэндвич — плохая идея. Вообще всё. Она подошла и встала рядом. Не касалась, просто стояла. От неё пахло кофе и кремом для рук. Тони смотрел на утку. Утка смотрела на озеро. Все занимались своими делами. — Третья версия протеза готова, — сказал он, не глядя на неё. — Пальцы дрожат, обратная связь врёт, но я почти взял отвёртку. Почти. Понимаешь? Отвёртку. Я собирал реактор в пещере из дерьма и палок, а теперь не могу взять отвёртку. — Ты собирал реактор не через две недели после одиннадцатой операции. — Одиннадцатой? Я считал, было десять. — Было одиннадцать. Ту, короткую, когда чистили нервные окончания, ты не помнишь. Тебя держали на пропофоле, ты пел «Back in Black» и признавался анестезиологу в любви. — Отличная история. Запиши куда-нибудь, чтобы я мог забыть её дважды. Пеппер усмехнулась. Он услышал усмешку, не увидел — по-прежнему смотрел в окно. Утка взлетела. Причал опустел. — Я могла бы открывать тебе банки до конца жизни, — сказала Пеппер. — Это не проблема. Проблема в том, что ты орёшь на банки. — Я не ору. Я разговариваю с ними в повышенном тоне. — Ты ударил банку культей. — Она первая начала. — Тони. Он повернулся. Пеппер стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него тем взглядом, который за двадцать лет он выучил наизусть. Взгляд номер семнадцать: «я тебя люблю, но ты идиот». Был ещё взгляд номер четыре: «ты гений, и это пугает», и номер тридцать два: «если ты сейчас сядешь в этот костюм, я уйду». Семнадцатый был самым частым. — Я знаю, — сказал он. — Я всё знаю. Реабилитация, время, маленькие победы. Ты будешь говорить это, а я буду кивать, а потом ты уйдёшь на созвон, и я снова попытаюсь открыть банку. Проблема не в банке. — Я знаю, что не в банке. — Тогда зачем мы это обсуждаем? — Потому что ты не говоришь о том, в чём проблема. Ты говоришь о банках. И об отвёртках. И о том, как пел «Back in Black» под наркозом, хотя на самом деле это был «Highway to Hell». — «Highway to Hell»? Серьёзно? — Анестезиолог сказал, что ты попросил его подпевать. — И он подпевал? — Он сделал тебе ещё пропофола. Тони хмыкнул. Это было почти смешно. Почти. Он взял левой рукой кружку с остывшим кофе, поднёс ко рту и сделал глоток. Кофе был горький и холодный. Как всё в этом доме последние две недели. — Пап? Морган стояла в дверях кухни. Босиком, в пижаме с единорогами, волосы торчат в разные стороны. В руке — плюшевый Человек-паук, которого Тони купил ей год назад, когда она решила, что Человек-паук — лучший супергерой, потому что «он качается на ниточках, пап, как на качелях». Тони тогда не стал спорить. Он вообще не спорил с Морган о супергероях. — Ты уже завтракала, — сказал он. — Я хочу пить, — сказала Морган. — И ещё ты громко ругался. Я слышала. — Я не ругался. Я разговаривал с кухонной утварью. — Утварь — это кто? — Это банка. Морган подошла к столу, вскарабкалась на стул — плюшевый Человек-паук свесился вниз головой — и посмотрела на открытую банку с томатной пастой. Потом на Тони. Потом на его правый рукав, подвёрнутый и заколотый булавкой чуть ниже локтя. Пеппер налила Морган воды из фильтра и поставила кружку перед ней. Морган взяла кружку обеими руками — так, как Тони теперь не мог, — и выпила половину. Потом поставила кружку и снова посмотрела на его рукав. Тони знал этот взгляд. Она смотрела так последние две недели — не испуганно, не жалостливо, а как смотрят на сломанную игрушку, которую обещали починить, но ещё не починили. Он ждал вопросов. Пеппер говорила, что вопросы будут, и лучше бы им прийти раньше, чем позже. Дети спрашивают. Это их работа. Он просто не думал, что это случится сейчас, когда палец ещё кровил, а на полу оставался оранжевый развод. — Почему у тебя нет руки? — спросила Морган. Прямо. Без подготовки. Как спрашивают, почему небо синее или почему утки не носят шапки. Пеппер замерла у столешницы. Тони видел, как она перестала дышать — буквально, грудная клетка застыла под футболкой. Она ждала. Она не вмешивалась. Она давала ему ответить самому. — Потому что я её сломал, — сказал Тони. Голос вышел ровным. Почти обычным. Как будто он объяснял, почему сломалась кофеварка. — Сломал? — Морган нахмурилась. — Как игрушку? — Типа того. Очень сильно сломал. Так, что починить не получилось. — Ты же чинишь всё. Ты починил посудомойку. И кофеварку. И дверь в мастерскую. Ты всё чинишь. — Не всё, морковка. Морган помотала ногами под столом. Человек-паук качнулся в её руке, ударился головой о край стола и замер. — Она вырастет? — спросила Морган. Тони открыл рот. Закрыл. Это был вопрос, к которому не готовят врачи. Врачи говорят: «будут фантомные боли, делайте упражнения, не перенапрягайте плечевой сустав, вот вам список физиотерапевтов». Врачи не говорят, что отвечать четырёхлетней дочери, когда она спрашивает, вырастет ли рука заново. Потому что для неё мир — это место, где сломанное чинят, разбитое склеивают, а оторванное иногда вырастает. Как хвост у ящерицы. Как цветы весной. — Нет, — сказал он. — Руки не вырастают. — Совсем? — Совсем. Морган подумала. Нахмурилась сильнее. Потом сползла со стула, обошла стол и встала рядом с ним. Она была маленькая — едва доставала макушкой до его пояса. Она протянула руку и потрогала рукав футболки. Там, где ткань была подвёрнута и заколота. Где под тканью было ничего. Тони не дышал. Пальцы у неё были тёплые и липкие — наверное, влезла в мёд, пока он возился с банкой. Она погладила рукав, как гладила плюшевого Человека-паука, когда тот «падал и ушибался». Потом подняла голову и посмотрела на Тони снизу вверх. — Ты всё равно сильный, папа. Он не ответил. Просто протянул левую руку, подхватил её под мышки и посадил к себе на колени. Она была тёплая, пахла пижамой и мёдом, и прижалась к его груди так, будто ничего не случилось. Будто он не проиграл банке. Будто у него всё ещё было две руки. Пеппер стояла у столешницы и смотрела на них. Во взгляде было что-то, что Тони не стал разбирать. Он закрыл глаза и уткнулся носом в макушку Морган. Волосы щекотали лицо. — Можно мне яблоко? — спросила Морган, не поднимая головы. — Можно, — сказала Пеппер. — Пойдём, поможешь мне нарезать. Морган сползла с его колен, оставив на футболке пятно от мёда, и побежала к холодильнику. Пеппер взяла яблоко, нож и доску. Морган встала рядом на табуретку — смотрела, как мать режет яблоко на дольки, и комментировала: «Этот кусочек кривой», «А можно без кожуры?», «Почему у яблока внутри звёздочка?». Тони сидел и смотрел на свои колени. На пятно от мёда. На пустую кружку из-под кофе. На банку с томатной пастой, которая теперь стояла открытая и безобидная, как будто не пыталась десять минут назад доказать ему, что он беспомощен. Телефон Пеппер зазвонил из гостиной. Она вытерла руки полотенцем, бросила взгляд на Тони — «ты в порядке?» — и вышла. Он кивнул. Соврал. Она знала, что он соврал, но всё равно вышла, потому что телефон звонил, а Пеппер Поттс всегда отвечает на звонки. Морган осталась на табуретке. Она взяла дольку яблока, откусила и начала жевать, болтая ногами. — Пап, — сказала она с набитым ртом. — М? — А Питер Паркер придёт? Тони моргнул. — Что? — Питер Паркер. Человек-паук. Мама говорила по телефону, что он вернулся. Я слышала. — Ты подслушивала. — Нет, — сказала Морган с достоинством. — Я случайно была рядом. — Случайно была рядом с маминым телефоном. — Да. Это не подслушивать. Тони потёр лицо левой рукой. Щетина кололась. Он не брился три дня — бриться одной рукой было отдельным видом пытки, и он пока не был к ней готов. — Я не знаю, морковка. Может быть. — Он хороший? Человек-паук — он хороший? — Да. Он хороший. — Ты его знаешь? — Знал, — сказал Тони и осёкся. — Знаю. Да. — А почему он тогда не приходит? Потому что он пять лет был мёртв, хотел сказать Тони. Потому что я не смог его спасти. Потому что теперь он вернулся, а я даже банку открыть не могу и не знаю, что ему сказать. — Занят, наверное, — сказал он. — Дела Человека-паука. Морган кивнула, удовлетворившись ответом, и взяла ещё одну дольку яблока. Потом слезла с табуретки и пошла в гостиную, прихватив с собой плюшевого Человека-паука. Тони остался на кухне один. Он смотрел на банку с томатной пастой. Открытую. Пеппер открыла. Пеппер делает всё. Пеппер держит компанию, дом и его, и всё это одновременно, а он сидит и смотрит на банку. Он встал. Подошёл к столешнице. Взял нож левой рукой — неудобно, рукоятка выскальзывала — и попытался намазать пасту на кусок хлеба. Хлеб двигался. Паста ложилась неровно. Нож царапал корку. Он намазал. Криво, уродливо, с комками. Но намазал. Сам. Левой рукой. Он съел этот сэндвич стоя, глядя в окно на пустой причал. Утка не вернулась. Пеппер вошла на кухню через пять минут. Телефон она держала в руке, экраном вниз. Лицо было странное — не встревоженное, не радостное, а какое-то остановившееся, как будто она только что увидела уравнение, которое не сходится, и теперь пересчитывала в уме. — Кто звонил? — спросил Тони. — Из лагеря. Из распределительного центра для вернувшихся. Тони поставил тарелку в раковину. Левая рука дрогнула, и тарелка стукнулась о край. Не разбилась. — И? Пеппер посмотрела на него. Потом на дверь в гостиную, за которой Морган рассказывала Человеку-пауку про яблоко и звёздочку внутри. Потом снова на него. — Тони, Питер Паркер жив. Он хочет приехать. Тишина. Кухня стала очень маленькой. Или Тони стал очень маленьким — он не понял. Воздух сгустился, как перед грозой. Где-то далеко Морган сказала: «А звёздочка — это семечки?» Где-то ещё дальше озеро плеснуло о причал. Он не отвечал. Питер Паркер жив. Мальчишка, который пять лет был пеплом, а потом пятнадцать минут назад — для него пятнадцать минут назад — снова стал собой. Мальчишка, который смотрел на Тони так, будто Тони знал ответы на все вопросы. Мальчишка, который называл его «мистер Старк» и не знал, что за эти пять лет мистер Старк перестал быть собой. Он хочет приехать. Сюда. В этот дом, где на полу оранжевые разводы от пасты, а в раковине — тарелка, которую Тони чуть не разбил. Где культя болит по ночам, а протез врёт. Где живёт четырёхлетняя девочка, которая считает Человека-паука лучшим супергероем, потому что он качается на ниточках. — Тони, — сказала Пеппер. Он не ответил. Десять секунд. Очень долгих. Очень тихих. Пеппер ждала. Морган в гостиной перестала говорить — может быть, почувствовала, как изменился воздух. Тони стоял у раковины и смотрел на свою левую руку. На дрожащие пальцы. На каплю крови, которая уже запеклась на указательном. Он не знал, готов ли. Мальчик, которого он не спас. Мальчик, который хочет приехать. Мальчик, который, наверное, до сих пор думает, что Тони Старк — герой. — Тони, — сказала Пеппер в третий раз. Он молчал.