Правая

Мастерская встретила их запахом озона и перегретого пластика. Голограмма над верстаком показывала пятую версию протеза во всех проекциях — синие линии пересекались, пульсировали, переливались цифрами. Задержка обратной связи: 14 миллисекунд. Тони знал это число лучше, чем дату рождения Морган. Питер стоял у верстака и крутил в пальцах отвёртку. Он крутил её уже минут пять, пока Тони сидел на табурете и смотрел на протез. Тот лежал на столе — пятая версия, собранная вдвоём за последние две недели. Титан и карбон. Тоньше предыдущей, легче. Пальцы согнуты в нейтральном положении, как будто протез держит невидимый шар. Тони смотрел на него и не двигался. — Мы можем ещё раз прогнать калибровку, — сказал Питер. — Мы гоняли её четыре раза. — Можно пятый. Время есть. Тони не ответил. Он смотрел на пальцы протеза — на фаланги, на микроприводы, на сенсорные пластины, которые они с Питером перепаивали три дня назад. Всё должно работать. Всё и работало — на стенде. Протез сжимал динамометр, удерживал стакан с водой, поднимал отвёртку. На стенде. — Вы не хотите надевать, — сказал Питер. Это был не вопрос. — Я не хочу снова разочароваться, — сказал Тони. — Четвёртая версия продержалась шесть часов, а потом большой палец заклинило, и я разбил кружку. Третья не ловила сигнал вообще. Вторая весила как кирпич. Я устал надеяться, Паркер. Питер положил отвёртку на стол. — Четырнадцать миллисекунд, — сказал он. — Это лучше, чем было. Мы убираем по чуть-чуть. — Четырнадцать миллисекунд — это всё ещё задержка. Моя левая рука не думает четырнадцать миллисекунд, прежде чем сжаться. — Это не левая рука. — Я знаю. В этом и проблема. Питер обошёл верстак и встал рядом с табуретом. Он ничего не говорил — просто стоял. — Помните, что вы сказали мне на крыше? — спросил Питер. — Что вы просыпаетесь утром, идёте в мастерскую, чините протез, пьёте кофе, играете с Морган. И иногда, очень редко, на пару минут забываете. А потом вспоминаете снова. Но этих минут становится больше. — Я помню. — Может, эта версия — просто ещё одна пара минут. Не навсегда. Но сейчас. Тони поднял голову. Питер смотрел на него — серьёзно, без улыбки, без обычного щенячьего ожидания чуда. — Ты становишься слишком мудрым для шестнадцатилетнего, — сказал Тони. — Мне технически двадцать один, если считать календарно. — Не начинай. Ты пропустил пять лет, это не считается. — Считается, когда мне нужно выиграть спор. Тони фыркнул. Он взял протез левой рукой — карбон был холодный, гладкий, неживой. Культя под компрессионным рукавом заныла. — Ладно, — сказал он. — Давай. Питер шагнул ближе. Тони закатал рукав рубашки — левой рукой, неловко. Питер помог, отогнул край компрессионного рукава. Культя была бледная, со шрамами — одиннадцать операций, каждая оставила след. Тони не смотрел на неё. Гнездо вошло плотно. Защёлкнулись фиксаторы. Тони подождал, пока сенсоры считают сигнал, — секунда, две, три. В голове тихо щёлкнуло: нейроинтерфейс подключился. Пальцы дрогнули. — Попробуйте что-нибудь взять, — сказал Питер. Рядом с верстаком стояла кружка с остывшим кофе — та самая, с надписью «Лучший в мире механик», которую Морган подарила ему на день рождения. Тони протянул правую руку. Протез двинулся — плавно, без рывков. Пальцы сомкнулись на ручке кружки. Сжались сильнее, чем нужно. Тони почувствовал это с задержкой — четырнадцать миллисекунд, — но почувствовал. Кружка дрогнула. Кофе плеснулся через край, пролился на верстак, на рукав рубашки. Тони разжал пальцы. Кружка стукнулась о стол, но устояла. — Чёрт, — сказал он. — Ничего страшного, — сказал Питер. — Это настройка усилия. Мы не калибровали под хрупкое. Питер уже тянулся к ноутбуку. Тони смотрел на лужу кофе, которая растекалась по верстаку. Дверь мастерской открылась. Пеппер стояла на пороге — в домашнем платье, с полотенцем в руке. Она перевела взгляд с Тони на лужу, с лужи на протез. — Я пролил кофе, — сказал Тони. — Я вижу. Она подошла к верстаку, положила полотенце на лужу, прижала ладонью. Кофе впитался в ткань. Пеппер вытерла стол, отжала полотенце в раковину, вернулась. — Это нормально, — сказала она. — Ты учишься. — Это пятая версия. Я учусь уже год. — Ты учишься каждый раз заново. Потому что каждый раз — новый протез. И каждый раз ты ждёшь, что он будет как рука. А он не будет. Тони взял кружку левой рукой. Отпил — кофе был холодный и горький. — Я знаю. Но я всё равно жду. — Это пройдёт. — Когда? — Когда перестанешь ждать и начнёшь пользоваться тем, что есть. Питер оторвался от ноутбука. — Я могу подкрутить коэффициент усилия, — сказал он. — Это займёт минут пятнадцать. — Завтра, — сказал Тони. Питер моргнул. — Сейчас — ужин. Я обещал Пеппер. Пеппер посмотрела на него. Потом кивнула — коротко, едва заметно. — Хорошо, — сказала она. — Морган уже накрывает на стол. — Морган накрывает на стол? — Она сказала, что теперь она большая и может расставлять тарелки. Три тарелки она уже поставила. Четвёртую уронила. — Разбила? — Пластиковая. Я предусмотрительная. Тони хмыкнул. Он встал с табурета. Протез висел на правой культе — непривычная тяжесть, знакомая и чужая одновременно. — Пошли, — сказал он Питеру. — Подкрутишь завтра. — Но это быстро... — Завтра, Паркер. Ужин важнее. Питер закрыл ноутбук. Он всё ещё смотрел на Тони с лёгким удивлением, но спорить не стал. Они вышли из мастерской втроём. Вечерний воздух пах озером и скошенной травой. В доме светились окна, и через кухонное было видно, как Морган тащит через всю комнату стопку салфеток — половина падала по дороге, она подбирала и тащила дальше. Столовая встретила их запахом запеканки. Пеппер достала её из духовки пять минут назад — сыр ещё пузырился. Морган уже сидела на своём месте, салфетки лежали неровной горкой посреди стола, а рядом с каждой тарелкой стояло по вилке — некоторые зубцами вверх, некоторые вниз. — Я накрыла, — объявила Морган. — Папа, смотри! Я положила салфетки и вилки. И ещё хлеб! Хлеб лежал прямо на скатерти — половинка багета, которую она, видимо, тащила из кухни и не донесла до тарелки. — Вижу, — сказал Тони. — Отличная работа. Питер сел на своё место — напротив Тони, рядом с Морган. Пеппер поставила запеканку в центр стола и начала раскладывать по тарелкам. Тони сел. Протез положил на стол — не снял, просто опустил предплечье на скатерть. Пальцы были неподвижны. Он взял вилку левой рукой. Морган смотрела на протез. — Папа, — сказала она. — А почему ты ешь левой рукой? У тебя же новая. Тони опустил вилку. — Потому что мне нужно привыкнуть. Новая рука пока не слушается как надо. Она думает чуть медленнее. — Как улитка? — Быстрее, чем улитка. Но медленнее, чем левая рука. Морган задумалась. Она посмотрела на протез, потом на свою правую руку, сжала пальцы, разжала. — А зачем тогда новая, если она медленная? — Потому что раньше у меня вообще не было правой руки. А теперь есть. Просто она пока учится. — Как я учусь писать буквы? — Именно. Морган кивнула с видом человека, который всё понял. Она взяла вилку — правой рукой, неуклюже, по-детски, — и наколола кусочек запеканки. Кусочек упал обратно в тарелку. Она наколола снова. — У меня тоже не сразу получается, — сказала она. — Но я тренируюсь. Тони смотрел на неё. На её пальцы, сжимающие вилку. На крошки сыра на щеке. — Ты молодец, — сказал он. — Я знаю. Ты тоже молодец, папа. Пеппер перевела взгляд с Тони на Морган и обратно. Ничего не сказала. Просто положила ему ещё запеканки. Ужин шёл своим чередом. Морган рассказывала про улитку Баки, которая сегодня пыталась сбежать из банки, и про то, что она построила ей забор из карандашей. Питер слушал, задавал вопросы. Пеппер напоминала Морган жевать, а не говорить с набитым ртом. Тони ел левой рукой, а протез лежал на столе — неподвижный, но присутствующий. Когда с запеканкой было покончено, Морган сползла со стула и подошла к Тони. Она встала рядом, уперев локти в край стола, и посмотрела на протез. Очень внимательно. — Папа, — сказала она. — А теперь ты можешь делать всё? Тони замер. Вилка в левой руке застыла над тарелкой. Питер перестал жевать. Пеппер опустила салфетку. — Что ты имеешь в виду? — спросил Тони. — Ну, раньше у тебя не было руки. А теперь есть. Значит, ты снова можешь делать всё. Тишина в столовой стала такой плотной, что было слышно, как на причале плеснула рыба. Морган смотрела на Тони — спокойно, ясно, без тени сомнения. Тони мог бы сказать правду. Что протез — не рука. Что пальцы дрожат. Что обратная связь врёт на четырнадцать миллисекунд. Что он никогда не будет прежним. Он посмотрел на Пеппер. Она смотрела на него — и молчала. Не поправляла Морган. Просто ждала. Он посмотрел на Питера. Питер тоже молчал. Он замер с вилкой в руке, но в его глазах не было тревоги — только что-то, очень похожее на надежду. Тони опустил вилку. Положил левую руку на стол, рядом с протезом. Посмотрел на Морган. — Да, — сказал он. — Теперь я снова могу делать всё. Морган просияла. Она не закричала, не запрыгала — просто улыбнулась так, будто он подтвердил то, что она и так знала. Потом развернулась и пошла к своему стулу. По пути она погладила протез — быстро, мимоходом, как гладят кошку. — Хорошо, — сказала она. — Тогда достанешь мою мышку. Она упала за диван. Пеппер прикрыла глаза. Питер издал странный звук — не то смех, не то вздох. Тони посмотрел на свою правую руку. На пальцы, которые дрожали. На сенсорные пластины, которые врали на четырнадцать миллисекунд. — После ужина, — сказал он. — Достану. Морган кивнула и вернулась к запеканке. Остаток ужина прошёл в каком-то новом, лёгком молчании. Морган болтала — теперь про облака, которые похожи на динозавров, и про то, что завтра она хочет построить крепость из подушек. Питер отвечал — про облака он знал больше, чем ожидалось, и обещал помочь с крепостью. Пеппер пила чай и смотрела на Тони поверх чашки. Тони ел. Левая рука держала вилку. Правая лежала на столе. Четырнадцать миллисекунд — он всё ещё чувствовал их, но теперь это было не поражение. Просто цифра. После ужина Морган потянула его в гостиную. Диван стоял у окна — большой, старый, с подушками, которые Морган разбросала по полу ещё утром. За диваном была щель — узкая, тёмная, куда вечно закатывались игрушки. — Она там, — сказала Морган. — Моя мышка. Я сама пыталась, но рука не пролезает. Тони опустился на колени. Протез упёрся в пол — он почувствовал давление с задержкой, четырнадцать миллисекунд, но почувствовал. За диваном действительно было темно. Он наклонился, заглянул в щель. Игрушечная мышь лежала у самой стены — серая, с потёртым носом и одним оторванным усом. Тони протянул правую руку. Пальцы протеза дрогнули. Сенсоры передали расстояние: десять дюймов, пять, два. Пальцы сомкнулись на мышке. Сжались. На этот раз — без лишнего усилия. Мягко, ровно, как нужно. Он поднял мышку, вытащил из щели, повернулся к Морган. Протез дрожал — мышка подрагивала в такт, — но держал. Морган взяла мышку. — Спасибо, папа, — сказала она. — Видишь? Ты можешь. И убежала — строить крепость из подушек. Босиком, с мышкой в одной руке и салфеткой в другой. Тони остался на коленях у дивана. Он смотрел на протез. На пальцы, которые только что держали игрушку. Потом поднял голову. Пеппер стояла в дверях гостиной. Питер — рядом с ней, с кружкой какао в руках. Оба смотрели на него. — Ты достал мышку, — сказала Пеппер. — Достал. — Как ощущения? Тони встал с колен. Протез висел вдоль тела — тяжёлый, неловкий, всё ещё чужой. Но теперь в нём было что-то ещё. — Как будто держал мышь, — сказал он. — Игрушечную. С одним усом. — Это всё? — Нет. Ещё как будто я могу делать всё. Не в буквальном смысле. Но достаточно. Пеппер подошла к нему. Положила ладонь на грудь — туда, где под рубашкой был шрам от реактора. — Этого достаточно, — сказала она. Питер стоял в дверях и улыбался. Не широко, не победно — просто улыбался, как человек, который увидел что-то хорошее и не хочет спугнуть. — Я, наверное, пойду, — сказал он. — Уже поздно. — Останься, — сказал Тони. Питер моргнул. — Останься на выходные. Мы не закончили с калибровкой. И Морган хочет крепость из подушек. Ей нужен инженер. — Вы сами инженер. — Мне нужен второй. Для подушек нужна команда. Питер посмотрел на Пеппер. Она кивнула. — Комната для гостей свободна, — сказала она. — И в холодильнике ещё есть запеканка. — Это не аргумент, — сказал Питер. — Запеканка — это всегда аргумент. — Значит, договорились. Питер поставил кружку на стол. Потом посмотрел на Тони — долгим взглядом, который значил больше, чем слова. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Морган высунулась из-за дивана — она уже тащила подушки, одну за другой, и строила из них стену. — Питер! — крикнула она. — Ты обещал крепость! Иди сюда! — Иду, — сказал Питер. — Только кроссовки сниму. Он сел на пол и начал расшнуровывать кроссовки. Морган тут же вручила ему подушку и начала объяснять план крепости — сложный, запутанный, с башнями, мостами и специальным местом для улитки Баки. Тони смотрел на них. Потом повернулся к Пеппер. — Он остаётся на выходные. — Я слышала. — Это может стать правилом. — Я не против. — Я тоже. Пеппер взяла его левую руку в свои ладони. Пальцы у неё были тёплые. — Ты сегодня сказал «да», — произнесла она. — Когда Морган спросила, можешь ли ты делать всё. Ты сказал «да». — Я соврал? — спросил Тони. — Нет. Ты просто впервые в это поверил. Тони смотрел на протез. На дрожащие пальцы. На карбон, который никогда не будет тёплым. На четырнадцать миллисекунд задержки, которые никуда не делись. Потом перевёл взгляд на Морган — она сидела на подушке и командовала Питером, который с серьёзным видом возводил стену. На Пеппер, которая всё ещё держала его за руку. На окно, за которым темнело озеро и горели жёлтые огни причала. — Может, и поверил, — сказал он. Пеппер отпустила его руку. Подошла к дивану, села рядом с Морган и взяла подушку. Морган тут же назначила её «главной по мостам». Питер сооружал башню, которая угрожающе кренилась вправо. Тони стоял посреди гостиной. Протез висел вдоль тела — неловкий, неидеальный, дрожащий. Он сжал пальцы в кулак. Медленно. С задержкой в четырнадцать миллисекунд. Но сжал. Потом подошёл к дивану, взял подушку и сел рядом с семьёй. За окном озеро дышало ночью. Огни причала горели жёлтым — ровно, спокойно, без дрожи. В доме было тепло. Морган строила крепость. Питер поправлял башню. Пеппер смеялась. Тони смотрел на них и чувствовал, как что-то в груди — затянутое, сжатое, год не дававшее дышать, — отпускает. Не до конца. Но достаточно. Крепость росла. Через час они закончат — и тогда Морган потребует сказку на ночь. Питер останется в гостевой комнате с видом на озеро. Пеппер поставит чайник. А завтра Тони вернётся в мастерскую, подключит ноутбук и подкрутит коэффициент усилия — ровно настолько, чтобы кружка не проливалась. Но это будет завтра. А сегодня он сидел на полу, строил крепость из подушек и впервые за долгое время не думал о том, что могло бы быть иначе.