Про тех, кого нет

Причал пах водорослями и старым деревом. Две удочки стояли в держателях — лески уходили в серую воду, поплавки лениво покачивались на мелкой волне. Ни одной поклёвки за два часа. Тони сидел в складном кресле, положив культю на подлокотник. Протез он оставил в мастерской — сегодня был день, когда даже компрессионный рукав казался слишком тесным. Левая рука держала термокружку с остывшим кофе. Он не пил, просто грел пальцы. Питер сидел рядом на перевёрнутом ящике из-под снастей. В толстовке с отрезанными рукавами. Он смотрел на поплавок, не мигая. Тишина была плотной, как вода в озере. Не неловкая — какая-то устоявшаяся. Питер пошевелился. Ящик скрипнул. — Мистер Старк, — сказал он. Тони не повернул головы. — Я знаю этот тон. Ты хочешь спросить что-то, что мне не понравится. — Откуда вы знаете? — Потому что ты назвал меня «мистер Старк». Когда ты хочешь попросить кофе или отвёртку, ты говоришь «эй» или вообще молча тыришь. А «мистер Старк» — это для серьёзных разговоров. Питер помолчал. Поплавок на его удочке дрогнул и замер. — Я прочитал, — сказал он. — Отчёты. Про Вормир. Тони поставил кружку на доски причала. Очень медленно. Очень аккуратно. — Там было написано, — сказал Питер, — что для камня души нужна жертва. Что кто-то должен… упасть. И что она… Он осёкся. — Ты хочешь спросить, что там случилось на самом деле, — сказал Тони. — Да. — Отчёты не врут. — Я знаю. Но отчёты не говорят, что вы чувствовали. Тони повернул голову. Питер смотрел на него — не на культю, не на рукав, а прямо в глаза. — Ты уверен, что хочешь это услышать? — Нет. Но я хочу знать. Тони отвёл взгляд. Взял кружку, сделал глоток. Кофе был холодный и горький. — Она сама вызвалась, — сказал он. — Мы даже не успели понять, что происходит. Клинт пытался её остановить. Я пытался. Но она уже всё решила. Он замолчал. Поплавок на его удочке ушёл под воду, но он не дёрнул леску. — Мы стояли и смотрели, как она падает. Клинт кричал. Я… я ничего не сделал. Я стоял и смотрел. А потом был камень, и мы вернулись, а её не было. Питер молчал. Даже не кивнул. Просто слушал. — Её звали Наташа, — сказал Тони. — Наташа Романофф. Имя вышло из горла хриплое, надтреснутое — будто он вытащил его из места, где оно лежало под замком целый год. — Я не произносил его с тех пор, — сказал он. — Ни разу. Пеппер пыталась заговорить, но я не давал. Роуди пробовал — я перевёл тему. Даже на похоронах я стоял и молчал, потому что если бы открыл рот, то сказал бы, что это я должен был упасть. Питер сидел неподвижно. Его поплавок тоже ушёл под воду, и он тоже не дёрнул. — Почему вы? — спросил он. — Потому что я — тот, кто всё просчитывает. Я — тот, у кого всегда есть план. А там у меня не было плана. Она прыгнула, а я стоял. Я не предложил альтернативу. Я не сказал «давай я». Я просто смотрел. — Вы не могли её остановить. Вы сами сказали — она всё решала быстрее. — Я знаю. Я тысячу раз прокручивал это в голове — знаю. Но знать и чувствовать — разные вещи. Он поставил кружку на доски и провёл ладонью по лицу. Левая рука дрожала — совсем чуть-чуть, но Питер заметил. — Она была лучшей из нас, — сказал Тони. — Серьёзно. Я — гений, Кэп — стратег, Тор — бог. А она была лучше всех, потому что она не колебалась. Никогда. Даже когда надо было прыгнуть. Питер опустил глаза. Он смотрел на свои кроссовки — старые, с потёртыми носами, те самые, в которых он вернулся с Титана. — Я её почти не знал, — сказал он. — Мы виделись пару раз. Она была… она меня пугала, если честно. Она смотрела так, будто знает обо мне всё. И она всегда была права. — Да. Это бесило. — Но она была добрая. Она не показывала, но я видел. Когда она думала, что никто не смотрит. Тони кивнул. Он смотрел на воду — на серую гладь, на туман, который снова начал наползать с дальнего берега. — Я не переставал думать о ней, — сказал Тони. — Каждый день. Когда проснулся после операций — первая мысль была о ней. Когда Морган спросила, вырастет ли рука заново, я подумал: Наташа бы нашла, что ответить. Она всегда находила слова. — Вы поэтому не говорили о ней? — спросил Питер. — Я не говорил, потому что если бы начал — не смог бы остановиться. А когда не можешь остановиться, начинаешь думать о том, что можно было сделать иначе. А когда начинаешь об этом думать — перестаёшь жить. — Я думал, что если узнаю, будет легче, — сказал Питер. — Но не стало. — Легче не будет. Будет по-другому. — Как? — Не знаю. Я только начал пробовать. Питер вытащил руку из воды, вытер о штаны. Вернулся к ящику, но садиться не стал. Стоял и смотрел на Тони. — Спасибо, — сказал он. — За то, что сказали. Что она прыгнула. Что вы стояли и смотрели. Что вы вините себя. За то, что назвали её по имени. Тони поднял кружку. Кофе кончился. Он поставил кружку обратно. — Я должен был сделать это раньше. Не тебе. Пеппер. Или хотя бы Роуди. Но я не мог. А тебе — смог. — Я знаю, — сказал Питер. — Потому что я тоже там был. На Титане. И я тоже исчез. И я тоже вернулся и не знаю, как с этим жить. Вы говорите со мной, потому что я понимаю. Не всё. Но достаточно. Тони ничего не ответил. Он смотрел на Питера — на его мокрую ладонь, на синяки под глазами, на толстовку с отрезанными рукавами. — Ладно, — сказал он. — Давай сворачивать удочки. Всё равно не клюёт. Они собрали снасти. Питер сматывал леску — быстро, ловко. Тони складывал кресло — медленно, одной рукой, придерживая коленом. Он не просил помощи, и Питер не предлагал. Когда они поднялись на крыльцо, дверь открылась. Пеппер стояла на пороге — в домашнем платье, с планшетом в руке. — Вы рыбачили, — сказала она. — Два часа. Ноль рыбы. — Зато много разговоров, — сказал Питер. Пеппер перевела взгляд на Тони. Что-то в его лице изменилось — она заметила сразу. — Я сказал её имя, — произнёс Тони. — Наташа. Вслух. Впервые. Пеппер отложила планшет на столик в прихожей. Подошла к Тони, положила ладонь ему на грудь. — Хорошо, — сказала она. — Я должен был сделать это раньше. — Ты сделал сейчас. Это главное. Питер переступил с ноги на ногу. — Я, наверное, пойду, — сказал он. — Отнесу снасти в гараж. — Иди, — сказала Пеппер. — Морган ищет тебя. Она хочет показать новую улитку. Питер улыбнулся, подхватил удочки и исчез за углом дома. Пеппер и Тони остались на крыльце. Она всё ещё держала ладонь на его груди. Он накрыл её руку своей — левой, единственной. — Ты в порядке? — спросила она. — Нет. Но уже ближе. — Хорошо. Потому что нам надо поговорить. Тони вздохнул. Он знал этот тон. Спокойный, ровный, без единой лишней ноты. — Давай, — сказал он. Они прошли в дом. Пеппер закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Тони стоял посреди гостиной. — Сколько часов ты провёл в мастерской на этой неделе? — спросила она. — Я не считал. — Я посчитала. Шестьдесят два. — Это не так много. В неделе сто шестьдесят восемь. — Тони. — Ладно. Много. — Ты спишь по четыре часа. Ты ешь, когда я напоминаю. Ты пропустил два ужина с Морган и один раз не пришёл почитать ей на ночь. Тони открыл рот. Закрыл. Сел на диван. — Я работаю над протезом. Ты знаешь. Это важно. — Я знаю, что это важно, — сказала Пеппер. — Но есть разница между «важно» и «единственное, что ты делаешь». Ты используешь мастерскую как убежище. Ты прячешься там от меня, от Морган, от Питера и от себя. Тони молчал. Он смотрел на свою левую руку — на пальцы, которые всё ещё помнили, как держать отвёртку. — Ты права, — сказал он. — Я прячусь. Я знаю. Я знал это всё время, но не хотел признавать. Мастерская — это место, где я могу не думать. Там есть задача, которую можно решить. А здесь — здесь Морган спрашивает, когда у папы вырастет рука. Здесь Питер смотрит на меня и ждёт ответов, которых у меня нет. Здесь ты смотришь так, будто я всё ещё тот Тони Старк, который мог всё починить. А я не могу. Я не могу починить даже себя. Он замолчал. Пеппер не двигалась. — Но сегодня, — сказал Тони, — я сказал её имя. Я сидел на причале с мальчишкой и сказал: «Наташа». И ничего не рухнуло. Я думал, что если произнесу это вслух, то сломаюсь. А я не сломался. Пеппер подошла к дивану. Села рядом. — Я не прошу тебя перестать работать, — сказала она. — Я прошу тебя перестать прятаться. Ты можешь чинить протез. Ты можешь сидеть в мастерской. Но не каждую ночь. Не вместо ужина. Не вместо Морган. Не вместо нас. — Это ультиматум? — Это граница. Я люблю тебя. Я ждала тебя из больниц. Я держала компанию, пока ты лежал под капельницами. Я поднимала Морган и подписывала бумаги и делала вид, что всё в порядке, хотя ты мог умереть в любой момент. Я прошла через это. И я готова пройти через всё, что будет дальше. Но я не готова смотреть, как ты исчезаешь в гараже и возвращаешься только затем, чтобы поспать четыре часа и снова уйти. Тони молчал. Он смотрел на свои пальцы. Потом на Пеппер. Потом в окно, где за стеклом темнело озеро и горели жёлтые огни причала. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. — Выбирай. Мастерская — или полноценная жизнь с семьёй. — Ты ставишь мне выбор между работой и семьёй? — Нет. Я ставлю тебе выбор между убежищем и семьёй. Работа — это нормально. Убежище — нет. Ты не работаешь в мастерской, Тони. Ты прячешься. И я хочу, чтобы ты перестал. Тони поднял голову. Посмотрел на Пеппер — на её собранные волосы, на усталые глаза, на складку между бровей, которая появилась за последний год и больше не исчезала. — Ты требуешь, чтобы я сократил время в мастерской. — Да. — Чтобы я приходил на ужин. — Да. — Чтобы я читал Морган на ночь. — Да. — Чтобы я перестал делать вид, что со мной всё в порядке, и начал говорить с тобой. Пеппер кивнула. Тони повернулся к окну. Там, в доме, на втором этаже, горел свет. Морган была в своей комнате — он видел её силуэт. Она сидела на полу и что-то рисовала. Рядом маячил силуэт Питера. — Я выбираю семью, — сказал Тони. Пеппер выдохнула. — Ты соглашаешься? Вот так просто? — Не просто. Но ты права. Ты всегда права. Это бесит, но ты права. Я прятался. Я думал, что если буду работать над протезом, то однажды проснусь и всё станет как раньше. Но так не будет. Рука не вырастет. Наташа не вернётся. Морган не перестанет задавать вопросы. И ты не перестанешь ждать меня на ужин, даже если я не приду в сотый раз. Он поднял голову и посмотрел на Пеппер. — Я устал. Я устал прятаться. Самое важное — там, наверху. Морган. Питер. Ты. Пеппер взяла его левую руку в свои ладони. Пальцы у неё были холодные — она всегда мёрзла, когда волновалась. — Я не прошу тебя бросить протез, — сказала она. — Ты можешь работать. Днём. По расписанию. Как нормальный человек. — Я не нормальный человек. Я Тони Старк. — Тони Старк тоже может работать по расписанию. — Это звучит как вызов. — Так и есть. Тони хмыкнул. Он сжал её пальцы — осторожно, всё ещё неловко левой рукой. — Ладно. Договорились. Я работаю днём. Я прихожу на ужин. Я читаю Морган на ночь. Я перестаю прятаться. И я… я буду говорить. С тобой. О том, что чувствую. Даже если это страшно. — Особенно если страшно. — Особенно если страшно. Пеппер наклонилась и поцеловала его в лоб. Тони закрыл глаза. Они сидели так минуту. Две. Тишина в доме была не та, что на причале, — тёплая, живая, с далёким смехом Морган наверху. — Я пойду готовить ужин, — сказала Пеппер. — Ты пока можешь подняться к ним. Тони встал с дивана. Он посмотрел на лестницу, на свет из комнаты Морган. — Я поднимусь, — сказал он. — Только сначала зайду в мастерскую. На пять минут. Просто чтобы выключить голограмму. Пеппер посмотрела на него. Он выдержал её взгляд. — Пять минут, — сказала она. — Пять минут. Клянусь. — Я засеку. Тони вышел через заднюю дверь. Пересёк двор — гравий хрустел под ботинками. В гараже горел свет. Он открыл дверь, вошёл в мастерскую. Голограмма висела в воздухе — синие линии схемы протеза, графики обратной связи, цифры, которые он знал наизусть. Он стоял и смотрел на голограмму. Потом протянул левую руку и смахнул её в сторону. Схема исчезла. Графики погасли. Остался только верстак с пятой версией протеза. — Завтра, — сказал он протезу. — Я вернусь завтра. Днём. По расписанию. Протез не ответил. Тони выключил свет и вышел из мастерской. Закрыл дверь. Постоял секунду, глядя на гараж, потом развернулся и пошёл к дому. На кухне уже гремела посуда — Пеппер доставала кастрюли. Сверху доносился смех Морган и голос Питера. Тони поднялся по лестнице. На верхней ступеньке он остановился. Питер что-то объяснял про моллюсков — явно импровизируя, потому что факты не сходились. Морган перебивала его каждые три слова. Он толкнул дверь. Морган сидела на полу в окружении листов бумаги. Питер сидел напротив, скрестив ноги, и держал банку с улиткой. Оба подняли головы одновременно. — Папа! — сказала Морган. — Питер говорит, что улитки — это моллюски. Это правда? — Правда, — сказал Тони. — Питер умный. — Я знаю. Он ещё говорит, что Склиз — научное имя. Но я думаю, он врёт. — Я не вру, — сказал Питер. — Я импровизирую. Это другое. Тони сел на пол рядом с ними. Сел — не на стул, не на край кровати, а прямо на пол, скрестив ноги, как Питер. Культя правой руки легла на колено. — Расскажи мне про улитку, — сказал он Морган. — Её зовут Баки. — Я думал, мы решили, что Баки — это для черепахи. — Я передумала. У неё броня. Как у дяди Баки. Тони посмотрел на улитку. Потом на Морган. Потом на Питера, который прятал улыбку. — Логично, — сказал Тони. — Я же говорил, — сказал Питер. Снизу донёсся голос Пеппер: — Ужин через пятнадцать минут! Мойте руки! Морган вскочила и побежала в ванную. Питер поставил банку с улиткой на подоконник и поднялся. — Мистер Старк, — сказал он. — Я хотел спросить. Про Наташу. То, что вы рассказали… вы раньше никому не рассказывали? — Нет. Ты первый. Питер кивнул. Он стоял у подоконника, и свет от лампы падал на его лицо — усталое, но уже не такое серое, как в первые дни. — Я рад, что вы рассказали, — сказал он. — Правда. Я думаю, ей бы понравилось, что вы наконец сказали это вслух. — Она бы сказала, что я тормоз. — Да. Но она бы улыбнулась. Тони встал с пола. Подошёл к окну — мимо Питера, мимо банки с улиткой. За стеклом темнело озеро. Огни причала дрожали в тумане. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что спросил. Если бы не ты, я бы ещё год молчал. Питер ничего не ответил. Он стоял рядом и смотрел на озеро. Молча. Просто рядом. В коридоре затопали босые пятки — Морган вернулась из ванной и пронеслась мимо двери с криком «Я первая!». Где-то внизу Пеппер расставляла тарелки. Тони положил левую руку на плечо Питеру. Осторожно, всё ещё неловко. — Пошли на ужин, — сказал он. — Пошли. Они спустились по лестнице. В столовой горел свет. Морган уже сидела на своём месте и болтала ногами. Пеппер раскладывала пасту по тарелкам. Пахло базиликом и чесноком. Тони сел за стол. Питер сел напротив. Морган немедленно начала рассказывать про улитку, про Баки, про то, что у улиток тысяча зубов, а у папы ни одного молочного, потому что он старый. — Я не старый, — сказал Тони. — Ты старше Питера. — Это не сложно. Питер хмыкнул. Пеппер поставила перед ним тарелку и взъерошила ему волосы. — Ешь, — сказала она. Они ели. Морган болтала. Питер отвечал на её вопросы — про улиток, про пауков, про то, почему небо синее, а вода мокрая. Тони слушал. Иногда вставлял комментарий. Иногда просто смотрел. После ужина он сам прочитал Морган сказку. Сидел на краю её кровати, левой рукой держал книгу. Морган заснула на третьей странице — как всегда. Он вышел из её комнаты. В коридоре горел ночник. Из гостиной доносились голоса — Питер и Пеппер о чём-то разговаривали. Тони спустился вниз. Пеппер сидела на диване с чашкой чая. Питер сидел в кресле, поджав ноги, и держал свою кружку — какао, судя по запаху. — Присоединяйся, — сказала Пеппер. Тони сел рядом с ней. Она протянула ему чашку — чай, горячий, с молоком, как он любил. Он взял левой рукой. Они сидели втроём. Никто не говорил. Окна были тёмные — озеро, туман, жёлтые огни причала. Где-то далеко кричала утка. В доме было тепло. Тони сделал глоток чая. Посмотрел на Пеппер. Потом на Питера. Потом на лестницу, которая вела наверх, в комнату Морган. — Я рад, что я здесь, — сказал он. Пеппер не ответила — просто положила голову ему на плечо. Питер улыбнулся и отхлебнул какао. За окном озеро дышало ночью. Туман сгущался над водой. Огни причала горели жёлтым — ровно, спокойно, без дрожи. Тони смотрел на них и чувствовал, как что-то в груди — затянутое, сжатое, год не дававшее дышать — потихоньку отпускает.