Король, которому скучно

Я доедал. Останки лежали передо мной на песке — грудная клетка, обломки маски, несколько длинных костей, уже потерявших форму. Реяцу из них ушла, и плоть рассыпалась трухой, стоило когтям надавить сильнее. Я выгрызал последнее — мягкое, губчатое, с горьким привкусом чужого страха, — и не торопился. На гребне дюны стояли двое. Высокие. Прямые. В масках — не обломанных, как у большинства, а целых, с симметричными прорезями для глаз. Один — с костяным гребнем, идущим от лба к затылку. Второй — с четырьмя рогами, загнутыми назад, как лезвия серпов. Оба в белом. Не в лохмотьях, не в остатках чужой плоти — в настоящей белой ткани, чистой, подогнанной по фигуре. Одежда. Здесь, в пустыне, где никто не носил одежды. Лас Ночес. Я узнал их реяцу ещё до того, как они показались на горизонте. Она была другой — не дикой, не рваной, как у всех, кого я встречал. Ровной. Дисциплинированной. Как будто кто-то взял голод и запер его в клетку, оставив только давление. Они не скрывались. Наоборот — стояли так, чтобы их было видно издалека. Ждали. Кайя лежала рядом, свернувшись в клубок у кварцевого выступа. Когда реяцу чужаков коснулась нас, она вздрогнула — всем телом, от носа до кончика хвоста. Её собственная реяцу сжалась, спряталась глубже, и я почувствовал, как участилось её дыхание. — Это они, — прошептала она. — Из Лас Ночес. — Знаю. — Ты будешь с ними говорить? — Подожду, пока спустятся. — Я оторвал ещё кусок и прожевал. — Если пришли — значит, им что-то нужно. Пусть сами начнут. Она дёрнула хвостом. Нервно. Я продолжал есть. Не из голода — я был сыт. Из расчёта. Тот, кто ждёт, пока ты закончишь трапезу, признаёт твоё право на эту трапезу. Тот, кто спускается первым, признаёт твоё право на территорию. Маленькие жесты. Но здесь, где сила измерялась реяцу, а уважение — расстоянием, с которого к тебе подходят, они имели значение. Двое на гребне переглянулись. Потом первый, с гребнем, кивнул, и они начали спускаться. Медленно. Без резких движений. Песок осыпался под их ступнями — у обоих были ноги, не лапы, человеческие ступни в белых сандалиях. Они ступали ровно, церемонно, и их реяцу оставалась на одном уровне — давила, но не угрожала. Пока. Я дожевал последний кусок, поднялся и встряхнулся, сбрасывая с плеч песок и костяную крошку. Раны от встречи с Гриммджо уже затянулись — реяцу поработала. Бок ещё ныл, но двигался я свободно. Хорошо. Нельзя показывать слабость перед посланниками короля. Они остановились в десяти шагах. Ровно десять — расстояние, с которого можно начать разговор, но нельзя нанести удар без предупреждения. Тоже жест. Тоже расчёт. Я ждал. Тот, что с гребнем, склонил голову. Не поклон — намёк на поклон. Движение, которое признавало моё присутствие, но не ставило его ниже меня. Идеально выверенное. — Приветствую, — сказал он. Голос был низким, с металлическим отзвуком, как будто слова проходили через костяной резонатор. — Ты — тот, о ком говорят. — Обо мне говорят? — Я сел, обернув хвост вокруг лап. Поза не угрожающая, но и не подчинённая. — И что именно? — Что в пустыне появился Адьюкас, который помнит себя. Который говорит. Который заключает сделки и держит слово. — Он сделал паузу. — Который выжил после встречи с синей пантерой. Значит, слухи дошли. Быстро. Слишком быстро. Гриммджо не из тех, кто болтает, но его стая — из тех, кто слушает. А в Лас Ночес, видимо, умеют слушать стаи. — Допустим, — сказал я. — Что дальше? — Меня зовут Веро, — сказал тот, что с гребнем. — Это — Арик. — Он указал на второго, с четырьмя рогами. Тот не поклонился даже намёком — просто стоял и смотрел. — Мы посланники короля Баррагана Луизенбарна, Владыки Уэко Мундо, Хозяина Белого Трона. Имена. Они назвали имена. Не описания, не прозвища — настоящие имена, которыми они владели. Это означало одно из двух: либо они были достаточно старыми, чтобы помнить себя, либо Барраган давал имена своим слугам. И то и другое было плохо. Первое означало силу. Второе — систему. — У короля есть предложение, — продолжил Веро. — Для таких, как ты. — Каких — таких? — Разумных. Сильных. Тех, кто способен говорить и помнить. — Он выдержал паузу, и его реяцу чуть качнулась — не угрожающе, но ощутимо. — Тех, кто ещё не выбрал сторону. — А если я уже выбрал? — Тогда король хотел бы знать — какую. Я не ответил. Смотрел на него. Маска с гребнем была старой — я видел микротрещины по краям, следы заживших ударов. Он дрался. Много. И выжил. Значит, опасен. — Мы пришли не сражаться, — сказал Веро, правильно истолковав моё молчание. — Мы пришли передать приглашение. Король Барраган предлагает тебе место в Лас Ночес. Службу. Защиту. Стабильность. — Службу, — повторил я. — В каком качестве? — Это решит король. Но те, кто приходит сам, получают больше, чем те, кого приводят силой. — А тех, кто не приходит? Веро помолчал. Арик за его спиной чуть сместил вес — едва заметное движение, но я уловил. — Таких нет, — сказал Веро. — Рано или поздно все приходят. Вопрос только в том, каким образом. Кайя за моей спиной издала тихий звук — не слово, не рык, что-то среднее. Я чувствовал её напряжение. Она хотела что-то сказать, но не решалась при чужаках. — Почему я? — спросил я. — В пустыне сотни Адьюкасов. Есть сильнее меня. Есть быстрее. Есть те, кто не разговаривает, а сразу бросается. Почему вы пришли ко мне? — Потому что ты говоришь, — ответил Веро. — Короля не интересуют те, кто бросается. Их слишком много, и они дохнут слишком быстро. Короля интересуют те, кто думает. Кто может быть полезен не только когтями. — Кем? — Советником. Охотником. Глазами и ушами в дальних песках. — Он развёл руками — человеческий жест, странный на теле Пустого. — Ты узнаешь, когда придёшь. — А если я не приду? Тишина. Ветер качнул песок между нами. Арик посмотрел на Веро — быстро, коротко. Веро не ответил сразу. Он повернулся и указал на горизонт. — Посмотри туда. Я посмотрел. На горизонте, там, где песок встречался с темнотой, стояла стена. Белая. Огромная. Она тянулась влево и вправо, насколько хватало глаз, и уходила вверх — выше, чем любая дюна, выше, чем кварцевые деревья в Лесу Меносов. Она светилась собственным светом — не лунным, не отражённым, а внутренним, холодным, как кость на рентгене. Лас Ночес. Я видел его впервые. То есть — это тело видело впервые. Но память человека, память о чужом сюжете, уже знала это место. Белый дворец. Трон Баррагана. Место, куда Айзен придёт со своим Хогёку и перевернёт всё. Место, где ломают маски и делают из Пустых солдат. — Это — Лас Ночес, — сказал Веро, хотя я и так знал. — Там нет голода. Там нет бессмысленной охоты. Там есть порядок. Иерархия. Законы. Те, кто служит королю, не жрут друг друга — они сражаются за ранг, а не за выживание. Там ты не будешь просыпаться каждую ночь с мыслью, съедят тебя сегодня или завтра. — Вместо этого я буду просыпаться с мыслью, выполнил ли я приказ, — сказал я. — Приказ — это не голод. Приказ — это определённость. Ты знаешь, что делать. Ты знаешь, зачем. Ты знаешь, что будет завтра. — И ты знаешь, что твоя жизнь принадлежит не тебе. Веро помолчал. Его реяцу не дрогнула — ровная, вышколенная. Но в паузе было что-то. Не сомнение — узнавание. Как будто он уже слышал этот аргумент. Может быть, от себя самого. Может быть, давно. — Все жизни кому-то принадлежат, — сказал он наконец. — Вопрос только в том, выбираешь ли ты хозяина сам или тебе его навязывают. Король Барраган даёт выбор. Прийти добровольно. Сейчас. Пока ты ещё можешь решать. — А если я решу не приходить? — Тогда ты решишь позже. — Его голос стал холоднее. — Или за тебя решат. Арик за его спиной пошевелился — впервые за весь разговор. Его четырёхрогая маска повернулась ко мне, и я увидел его глаза в прорезях. Не пустые. Не голодные. Оценивающие. Как будто он прикидывал, сколько шагов до моего горла. — Король не принимает отказов, — сказал Арик. Голос был выше, чем у Веро, и резче — слова царапали, как когти по кварцу. — Предложение делается один раз. Ты можешь сказать «да» сейчас. Или «да» потом. Но «нет» — это неправильный ответ. — Неправильный для кого? — Для тебя. — Он сделал шаг вперёд. Один. Всего один. Но расстояние между нами сократилось, и я почувствовал, как его реяцу сгущается — не давит пока, но готовится. — В Лас Ночес идут все. Все, кто хочет жить дольше, чем одну луну. Все, кто устал прятаться в песке. Все, кто понимает, что одиночка в этой пустыне — это еда, которая ещё не знает, что она еда. Ты понимаешь? — Понимаю. — Тогда почему ты ещё не согласился? Я посмотрел на него. Потом на Веро. Потом на белую стену на горизонте. — Потому что я хочу остаться собой, — сказал я. Арик замер. Веро медленно выпрямился — исчез намёк на поклон, исчезла церемонность. Теперь он стоял прямо, и его реяцу больше не была ровной. Она тяжелела. — Остаться собой? — переспросил Веро. — Что это значит? — Это значит, что я не хочу быть чьей-то вещью. Я не хочу, чтобы моё имя было ярлыком в чьей-то коллекции. Я не хочу служить. — Ты уже служишь, — сказал Арик. — Своему голоду. Своему страху. Своей следующей охоте. Ты просто не хочешь это признавать. — Может быть. Но это мой голод. Мой страх. Моя охота. Не чужая. Веро и Арик переглянулись. На этот раз — долго. Я видел, как двигаются их челюсти под масками — они говорили без слов, на языке реяцу, который я не мог расшифровать. Но смысл был ясен. Они принимали решение. Кайя не выдержала. — Артём, — прошептала она. — Можно тебя на секунду? Я повернулся. Она стояла у кварцевого выступа, прижав уши, и её хвост метался из стороны в сторону. — Подойди, — сказала она. — Пожалуйста. Я отошёл к ней — недалеко, шагов на пять, так, чтобы посланники оставались в поле зрения. Кайя придвинулась ближе, почти касаясь носом моего плеча. — Ты должен согласиться, — зашептала она. Быстро, сбивчиво, не как обычно. — Это единственный шанс. Ты понимаешь? Единственный. — Кайя... — Послушай меня. — Она говорила тихо, но в голосе звенело отчаяние. — Я знаю, что ты хочешь остаться собой. Я знаю, что ты не хочешь служить. Но посмотри на них. — Она дёрнула головой в сторону посланников. — Они не уйдут. Они никогда не уходят. Если ты откажешься, они вернутся. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но они вернутся с другими. С большим давлением. С приказом привести тебя силой. И тогда ты уже не будешь «тем, кто пришёл сам». Ты будешь добычей. — Я уже был добычей. — Ты был добычей для голодных тварей, которые не умеют думать. — Она прижалась ближе, и я почувствовал, как дрожит её реяцу. — А это — Лас Ночес. Это король. Это система. Они не жрут — они ломают. Им не нужна твоя плоть. Им нужно твоё подчинение. И они его получат. Рано или поздно. Лучше рано — тогда ты хотя бы сможешь торговаться. — Торговаться за что? — За жизнь. За мою жизнь. — Она посмотрела мне в глаза. — Ты думаешь, я хочу умереть? Я слабая, Артём. У меня трещина в маске. Я не выживу одна. Если за тобой начнут охотиться — меня убьют первой. Просто чтобы добраться до тебя. А если ты согласишься... может быть, они возьмут и меня. Как твоего... помощника. Как часть сделки. — Ты хочешь в Лас Ночес? — Я хочу жить. — Она отступила на шаг. — А здесь, в песке, жизнь — это отсрочка. В Лас Ночес — это срок. Долгий срок. Может быть, даже долгий, как сама жизнь. Я не знаю, что они там делают с такими, как мы. Но я знаю, что они не жрут друг друга. Они... служат. Служить — это не так плохо. Это лучше, чем быть мёртвой. — Служить — это быть вещью. — Быть вещью — это всё ещё быть. — Она дёрнула хвостом, и в этом движении была злость. — Ты не понимаешь, потому что ты сильный. Ты можешь выбирать. Ты можешь говорить «нет» и драться. А я не могу. Я всю жизнь прячусь. Я всю жизнь ищу, к кому прибиться. И вот — прибилась. К тебе. А теперь ты хочешь отказаться от единственного шанса перестать прятаться. От единственного шанса для нас обоих. — Это не шанс, Кайя. Это петля. Просто пока она не затянута. — Тогда затяни её сам. — Она смотрела на меня, и в её глазах-прорезях не было расчёта. Был страх. Настоящий, голый страх. — Выбери, как затянуть. Когда. На каких условиях. Но не отказывайся. Не сейчас. Не так. Я молчал. Смотрел на неё — маленькую, дрожащую, с трещиной на маске, которую она получила ещё при слиянии. Она помнила только голод и песок. Она придумала себе имя, потому что хотела быть кем-то. И теперь она просила меня согласиться на службу, потому что это был её единственный шанс выжить. Я понимал её. И не мог согласиться. — Прости, — сказал я. Она замерла. — Артём... — Я не пойду в Лас Ночес. Ни сейчас. Ни потом. Ни на каких условиях. Она отступила. Медленно. Как будто я ударил её. Хвост опустился. Уши прижались к маске. — Ты идиот, — сказала она. Но в голосе не было злости. Только усталость. — Знаю. Я повернулся к посланникам. Они ждали. Веро — прямой, напряжённый. Арик — подался вперёд, и его реяцу уже не была вежливой. Она была готовой. — Я услышал предложение, — сказал я. — Мой ответ — нет. Тишина. Она длилась долго. Очень долго. Ветер стих, как будто пустыня тоже ждала. Луна висела над головой — неподвижная, равнодушная. Песок под лапами был холодным. Или это я остывал. Веро распрямился полностью. Медленно. Плавно. Как клинок, выходящий из ножен. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — спросил он. — Понимаю. — Ты отказал королю. Не посланникам — королю. Мы предлагали тебе место. Ты выбрал быть никем. — Я выбрал быть собой. Это не одно и то же. — Здесь — одно и то же. — Его голос стал ледяным. — Ты не можешь быть собой в этой пустыне. Ты можешь быть либо слугой, либо мертвецом. Третьего не дано. — Посмотрим. — Нечего смотреть. — Это сказал Арик. Он сделал ещё шаг, и теперь между нами было семь шагов. — Ты думаешь, что ты первый, кто отказался? Думаешь, до тебя не было гордых идиотов, которые хотели «остаться собой»? — Он выплюнул последние слова, как яд. — Они все либо в Лас Ночес, либо в песке. Угадай, в каком виде. — В песке много кто лежит, — сказал я. — Не все они проиграли. — Все. — Арик оскалился — маска не позволяла, но я услышал оскал в голосе. — Те, кто в песке, проиграли. Потому что они мертвы. А мёртвый не может быть собой. Мёртвый — это просто еда. — Тогда почему вы до сих пор говорите, а не убиваете? Он замер. Веро положил руку ему на плечо — человеческая ладонь с короткими когтями, — и Арик остановился. Но его реяцу уже не сдерживалась. Она давила. Тяжёлая. Густая. Как песчаная буря перед ударом молнии. — Потому что король велел предложить, — сказал Веро. — А не убивать. Но предложение сделано. Ответ получен. — Он убрал руку с плеча Арика. — Теперь мы свободны от обязательств. Их реяцу взорвалась. Это не было постепенным нарастанием давления. Это был удар — мгновенный, сокрушительный. Меня вдавило в песок. Передние лапы подкосились, и я рухнул на грудь, захлебнувшись чужим давлением. Оно было холодным и тяжёлым, как толща воды. Кайя вскрикнула где-то сзади — тонко, отчаянно. — Ты сделал свой выбор, — сказал Веро. Голос звучал сверху, как приговор. — Теперь живи с ним. Сколько сможешь. Я рванулся. Не вперёд — вбок. Перекатился через плечо, выходя из-под прямого давления, и вскочил на все четыре. Мышцы горели. Реяцу внутри сжалась в тугой шар — я не мог тягаться с ними в давлении, но мог двигаться. — Кайя! — рявкнул я. — Беги! Она не ответила. Но я услышал, как зашуршал песок — она рванула в сторону, к каменным наростам. Арик бросился первым. Он двигался быстро — быстрее, чем я ожидал от такой массивной фигуры. Четыре рога мелькнули в лунном свете, и его передняя лапа обрушилась туда, где я только что лежал. Песок взорвался белым облаком. Я отпрыгнул, развернулся в воздухе и ударил хвостом — костяной наконечник впечатался ему в плечо. Он даже не покачнулся. Веро заходил слева. Медленно. Методично. Его реяцу сжимала пространство, отрезая пути к отступлению. Он не бросался — он контролировал. Охотник. Опытный. Терпеливый. Я побежал. Не от страха — от расчёта. Драться с двумя посланниками Баррагана в открытом поле было глупо. Я не знал их силы. Не знал их способностей. Не знал, сколько ещё таких же ждёт за гребнем дюны. Единственный шанс — уйти в лабиринт каменных наростов, где их численное преимущество потеряет смысл, а моя манёвренность — получит. Песок летел из-под лап. Я петлял, срезая углы, используя каждую складку местности. Кварцевые рёбра мелькали слева и справа — белые, острые, они вставали из песка, как кости мёртвого гиганта. Я нырнул между двумя выступами, протиснулся в узкую щель, пробежал по наклонной плите и спрыгнул в небольшую впадину. Кайя уже была там. Прижалась к дальней стене, тяжело дыша. Её глаза блестели в темноте. — Они идут, — выдохнула она. — Знаю. — Что теперь? Я не ответил. Слушал. Тишина. Но не та тишина, которая бывает в пустыне между охотами. Другая. Плотная. Наполненная. Тишина, в которой кто-то задерживает дыхание. Они были рядом. Я чувствовал их реяцу — она просачивалась сквозь камень, сквозь песок, сквозь воздух. Веро и Арик разделились. Один обходил наросты слева. Второй — справа. Они прочёсывали местность, и их реяцу работала как щуп — размеренно, тщательно, без спешки. Охотники. Настоящие охотники. Я прижался к кварцевой стене. Холод камня просочился сквозь плоть, добрался до костей. Или это не камень был холодным. — Ты должен был согласиться, — прошептала Кайя. В её голосе не было упрёка. Только констатация. — Теперь они нас выследят. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но выследят. И тогда — всё. — Ещё нет. — Что — нет? — Ещё не всё. Я выглянул из-за выступа. Пустыня лежала передо мной — белая под луной, бесконечная, равнодушная. Песок, дюны, кварцевые рёбра. И на горизонте — стена. Белая стена Лас Ночес. Она светилась в темноте, как костяной мираж, как обещание порядка, который был хуже хаоса. Теперь это было не убежище. Теперь это было место, откуда за нами выслали смерть. Я смотрел на стену и понимал: теперь меня знают в Лас Ночес. Моё имя, моё лицо, моя дерзость. Я отказался — и стал интересным. Не для Баррагана — для его системы. Для его посланников. Для его охотников. Они не забудут. Они вернутся. Может, не эти двое — другие. Но вернутся. Погоня не прекратится. А бежать больше некуда. Вся пустыня — от горизонта до горизонта — теперь была их территорией. Кайя прижалась рядом. Её плечо коснулось моего. — Что ты видишь? — спросила она. — Стену. — И что? — И то, что теперь она — не стена. — Я отодвинулся от края, скрываясь в тени выступа. — Теперь это круг. И мы внутри. Она помолчала. Потом тихо, почти неслышно, сказала: — Я же говорила. Надо было соглашаться. Я не ответил. Слушал, как охотники прочёсывают песок снаружи, и считал шаги до следующего хода.