Синий

Песок просел без звука. Только что мы шли по ровному склону дюны — Кайя впереди, я за ней, — и вдруг поверхность ушла из-под лап. Я провалился по грудь, рванулся вбок, выдернул себя на твёрдое. Кайя взвизгнула и отпрыгнула, приземлившись на каменный выступ. Воронка раскрылась под нами — глубокая, с оплывающими краями. А потом ещё одна. Левее. Ещё одна — справа. Четыре. Пять. Шесть. Из ближней поднялся синий. Он выходил из песка, как выходит зверь из воды, — одним текучим движением, без спешки. Крупный. Очень крупный — крупнее меня на треть. Массивные плечи, длинные передние лапы с когтями, которые оставляли в песке глубокие борозды. Голубая шерсть ловила лунный свет и отдавала его обратно — холодный, резкий. Маска-челюсть с клыками, которые торчали наружу, как обломки клинков. Глаза. Синие, яркие, с вертикальным зрачком. Они не осматривали — они сразу нашли меня. Я узнал его мгновенно. Не по канону — по реяцу. Она ударила раньше, чем он вышел из песка, — тяжёлая, плотная, с привкусом голубого пламени. Она не давила — она пробовала. Как будто кто-то провёл когтем по твоей груди изнутри. Гриммджо. Кайя прижалась к камню. Я чувствовал её страх — вибрацию реяцу, мелкую, дрожащую. Остальные воронки выталкивали из себя фигуры. Одна за другой. Адьюкасы. Пять штук. Все крупные. Все с реяцу, которая давила к песку. Стая. Гриммджо остановился в десяти шагах от меня. Оглядел. Его взгляд задержался на обломанном роге, на дыре в груди, на моих глазах. Потом перешёл на Кайю. Потом — обратно. — Живой, — сказал он. Голос был низкий, грубый, с хрипотцой. Не вопрос, не утверждение — констатация. — Живой, — ответил я. Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Теперь нас разделяло пять шагов. Его реяцу пульсировала в такт шагам — ровно, мощно, без усилия. — Давно тут ходишь? — спросил он. — Достаточно. — Достаточно — это сколько? — Он склонил голову набок. — Луну? Две? Десять? — Не считал. — Врёшь. — Он ухмыльнулся — маска не позволяла улыбаться, но я слышал ухмылку в голосе. — Такие, как ты, всегда считают. Ты смотришь на меня и считаешь. Сколько шагов. Сколько когтей. Сколько моих. Сколько твоих. Я молчал. Он был прав. Я считал. Пять адьюкасов за спиной. Один — змеиный, медленный на поворотах. Двое — четвероногие. Один — на двух лапах, с длинными руками. Один — в воздухе, летучий. Гриммджо — прямо передо мной. Расстояние: пять шагов. Шансы Кайи выжить при прямом столкновении: почти никаких. — Чего молчишь? — Гриммджо сделал ещё шаг. Четыре шага. — Язык съел? — Думаю. — О чём? — О том, что тебе нужно. Он засмеялся. Коротко, лающе — не весело, а хищно. Стая за его спиной зашевелилась, и я услышал чей-то низкий рык. Гриммджо дёрнул ухом, и рык стих. — Мне нужно, — сказал он, — чтобы ты перестал думать и начал драться. — Я не дерусь. — А что ты делаешь? — Выживаю. — Это одно и то же. — Он качнул головой, и голубая грива рассыпалась по плечам. — Здесь, — он ударил лапой в песок, — выживают те, кто дерётся. Остальных жрут. Ты это знаешь. Так что не притворяйся. Я не ответил. Смотрел на него и прокручивал варианты. Бежать — догонит. Драться — убьёт. Прятаться — найдёт. Говорить — может, и нет, но других вариантов не оставалось. — Я слабый, — сказал я. — Тебе будет неинтересно. — А это не тебе решать. Он бросился. Я ждал этого — и всё равно пропустил. Движение было слишком быстрым. Только что он стоял в четырёх шагах — и вдруг оказался передо мной, и его передняя лапа влетела мне в бок раньше, чем я успел напрячь мышцы. Удар был не когтями — плечом, костяным выступом, — но меня снесло. Я пролетел шагов десять, врезался в кварцевый выступ. Перед глазами поплыли белые полосы. — Вот это «слабый»? — Гриммджо стоял на том же месте, даже не запыхался. — Ты на ногах. Слабый после такого не встаёт. Я встал. Бок горел — реяцу пульсировала в месте удара, затягивая разрыв. Я встряхнулся, разогнал белые полосы и посмотрел на него. — Я не хочу драться, — сказал я. — А я не спрашиваю. Он двинулся снова. На этот раз я был готов — припал к песку, сместился вбок, пропуская его бросок. Когти вспороли воздух в волоске от моего плеча. Я развернулся, ударил хвостом — костяной наконечник впечатался ему в бок. Не сильно — он даже не покачнулся. Но он остановился. Посмотрел на меня. Потом — на свой бок, где осталась белая царапина. — Ага, — сказал он. — Значит, всё-таки можешь. — Могу. Не хочу. — Почему? — Потому что мне это невыгодно. Он засмеялся снова — тем же лающим смехом. Стая переглядывалась, но не вмешивалась. — «Невыгодно», — повторил он. — Слышали? — Он обернулся к стае через плечо. — Он говорит «невыгодно». Как будто у нас тут рынок. Один из адьюкасов — тот, что на двух лапах, — хохотнул. — Может, ему цену назвать? — сказал он. — Сколько за хорошую драку просишь, а? — Я не продаю, — сказал я. — А что ты делаешь? — Гриммджо снова повернулся ко мне. — Ты, я смотрю, вообще странный. Говоришь. Думаешь. Не бросаешься. Обычно такие дохнут первыми. А ты живой. Почему? — Потому что я не бросаюсь. — Это я уже понял. — Он сделал шаг — не бросился, просто шагнул ближе. Три шага. — Но ты же кого-то жрёшь. Я чую. От тебя несёт чужой реяцу. Свежей. Ты недавно кого-то убил. Так что не рассказывай мне, что ты не дерёшься. — Я дерусь, когда вынужден. Не для развлечения. — А я для развлечения. — Он оскалился. — И сейчас я хочу развлечься. Ты мне подходишь. Живой, быстрый, с мозгами. Из таких интересные противники получаются. Ну, или мёртвые. Это уж как повезёт. Он бросился в третий раз. Я не стал уклоняться. Нужно было показать, что я могу ответить. Не чтобы победить — чтобы он увидел: я не добыча. Я противник. Скучный противник. Я встретил его прямым ударом. Наши плечи столкнулись с такой силой, что песок под нами взорвался белым облаком. Мы замерли на секунду, упёршись друг в друга. Его глаза горели синим огнём в ладони от моего лица. — А ты не такой мягкий, — прорычал он. — Хорошо. Он оттолкнул меня и ударил когтями. На этот раз я не успел уклониться — четыре белые полосы вспороли мне плечо. Боль была резкой, но я отключил её. Двигаться. Я разорвал дистанцию. Отбежал на десять шагов, развернулся. Плечо горело, но лапа двигалась. Кровь текла по чёрной плоти — тёмная, почти невидимая в лунном свете. — Кровь, — сказал Гриммджо, слизывая каплю с когтя. — А то я уж думал, ты из камня. — Из плоти, — сказал я. — Как все. — Тогда чего не дерёшься? — Он двинулся на меня — не спеша, кругами. — Я же вижу: ты можешь. Ты быстрый. У тебя удар тяжёлый. Ты думаешь. Но ты сдерживаешься. Каждое движение — на треть. Каждый удар — вполсилы. Ты что, боишься меня разозлить? — Нет. — Тогда что? — Я не хочу становиться интересным. Он остановился. Склонил голову набок — теперь в другую сторону. — А ты уже интересный, — сказал он. — Ты стал интересным в ту секунду, когда не побежал. Все бегут. Или бросаются. А ты стоишь и считаешь. Это бесит. Это... — Он замолчал, подбирая слово. — Это любопытно. Я услышал шум слева. Кайя. Она попыталась проскользнуть между камнями, но змеиный адьюкас перехватил её. Его тело обвилось вокруг выступа, отрезая путь. Кайя прижалась к песку, зашипела — тонко, отчаянно. — Гляди, какая мелкая, — сказал он. — Это твоя? — Он посмотрел на меня. — Или просто еда? — Тронешь — убью, — сказал я. Слова вышли раньше, чем я успел подумать. Ровные, холодные, без угрозы — просто констатация. Змеиный замер. Перевёл взгляд на Гриммджо. Гриммджо смотрел на меня. Долго. Изучающе. — А вот это уже интересно, — сказал он. — Значит, за неё ты дерёшься. — Я за неё отвечаю. — Отвечаешь? — Он хмыкнул. — Ты ей кто? Вожак? Пара? Или просто должник? — Союзник. — Союзник. — Он попробовал слово на вкус. — У нас тут союзы не держатся. Сегодня союзник, завтра — еда. Ты это знаешь? — Знаю. Мы это проговорили. — Что? — Что однажды один из нас съест другого. Мы не скрываем. Он посмотрел на Кайю. Потом — снова на меня. В его глазах что-то изменилось. Не уважение — нет. Но любопытство. То самое, которого я боялся. — Вы странные, — сказал он. — Оба. Она знает, что ты её сожрёшь, и всё равно с тобой. Ты знаешь, что она тебя предаст, и всё равно дерёшься за неё. Зачем? — Затем, что вместе выживать легче. — Легче — не значит лучше. — Для нас — значит. Он замолчал. Ветер гнал песок между нами. Стая ждала. Кайя замерла под змеиным телом, не дыша. Я стоял с разорванным плечом и считал варианты. Их больше не было. Только один. — Отпусти её, — сказал я Гриммджо. — И дерись со мной. — А ты не боишься, что я её убью, пока мы дерёмся? — Боюсь. Но ты не убьёшь. — Почему? — Потому что тебе неинтересно. Ты хочешь драку, а не убийство. Если ты убьёшь её, я перестану сдерживаться. Я брошусь на тебя, и ты убьёшь меня быстро. Скучно. А если ты оставишь её в живых, я буду драться так же, как сейчас, — с оглядкой, с расчётом. И тебе придётся меня ломать. Это дольше. Интереснее. Он уставился на меня. Синие глаза сузились. — Ты торгуешься, — сказал он. — Со мной. Сейчас. — Да. — Ты понимаешь, что я могу просто разорвать тебя пополам и не слушать? — Можешь. Но тогда ты не узнаешь. — Чего не узнаю? — Кем я стану. Тишина. Ветер стих, как будто тоже слушал. Гриммджо не двигался. Его реяцу пульсировала ровно, но внутри этой ровности я чувствовал напряжение — не злость, а что-то другое. Азарт. Тот самый азарт, который заставлял его гоняться за сильными противниками. Который был сильнее голода. — Кем ты станешь? — повторил он. — Не знаю. Ещё не решил. — А если я убью тебя сейчас? — Тогда не узнаешь. Он расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех разнёсся над пустыней, отразился от кварцевых выступов, вернулся эхом. Стая зашевелилась — они не понимали, что смешного. Я тоже не понимал. Но я знал, что это хорошо. Смех — не удар. Смех — это пауза. — Ты наглый, — сказал он, отсмеявшись. — Это я уважаю. Ладно. — Он повернулся к змеиному. — Отпусти. — Но... — Я сказал — отпусти. Змеиный разжал кольца. Кайя отпрыгнула, прижалась к камню, тяжело дыша. Я видел, как она дрожит. Но она не убежала. Смотрела на меня. Ждала. — Спасибо, — сказал я. — Не благодари. — Гриммджо припал к песку, готовясь к броску. — Я всё равно тебя изобью. Просто теперь я буду делать это медленно. Чтобы ты успел показать мне что-то интересное. — Покажу. — Посмотрим. Он бросился. Дальше был бой. Не драка — бой. Гриммджо больше не проверял меня — он работал. Каждый удар был точным, выверенным, смертельным. Я уклонялся, блокировал, контратаковал — и с каждым движением понимал, что проигрываю. Не потому, что был медленнее или слабее. Потому что он был голоднее. Не до еды — до драки. Его азарт был сильнее моего расчёта. Он разорвал мне бок. Левую заднюю лапу. Плечо — второй раз, по тому же месту. Я ответил — хвостом в челюсть, когтями по рёбрам, плечом в грудь. Он шатался, но не падал. Из его ран сочилась голубая реяцу — яркая, светящаяся. Из моих — просто кровь. Мы кружили по песку. Стая расступилась, давая место. Кайя жалась к дальнему камню, и я краем глаза видел, как она следит за каждым моим движением. Не с жалостью — с расчётом. Она прикидывала, выживу ли я. И что будет делать, если нет. Гриммджо прижал меня к кварцевой стене. Я попытался уйти вбок — он перехватил, ударил лапой в грудь, вбивая в камень. Кварц хрустнул. Передние лапы подкосились. Я рухнул на песок. Он навалился сверху. Тяжёлый. Горячий. Его когтистая лапа легла мне на горло — не надавила, просто положила. Я чувствовал, как пульсирует его реяцу — часто, возбуждённо. Он тяжело дышал, и его дыхание пахло озоном, как воздух перед грозой. — Ну, — сказал он, — и где твоё интересное? Я смотрел на него снизу вверх. Маска-челюсть нависала надо мной. Клыки были в ладони от моего лица. Синие глаза горели азартом пополам с разочарованием. — Ты проиграл, — сказал он. — Быстро. Я думал, ты дольше продержишься. — Я не дрался на победу. — А на что? — На то, чтобы тебе стало неинтересно. Он моргнул. Когти на моём горле дрогнули. — И как? — спросил он. — Стало? — Нет. Ты всё ещё хочешь меня убить. — Хочу. — Он чуть надавил, и я почувствовал, как когти протыкают плоть. — Но ты что-то говорил. Что-то про «кем ты станешь». Давай. Я слушаю. Последнее слово. Только не говори «пощади» — терпеть не могу. Я молчал. Считал. Три когтя на горле. Два — на груди. Вес его тела — вдвое больше моего. Шансы вырваться — ноль. Шансы выжить — если только... — Если ты убьёшь меня сейчас, — сказал я, и голос был ровным, спокойным, без дрожи, — ты никогда не узнаешь, кем я мог стать. Ты убьёшь слабого Адьюкаса с обломанным рогом. И всё. Через десять лун ты даже не вспомнишь, как меня звали. Скучно. — А если не убью? — Тогда однажды я приду к тебе. Сам. И мы подерёмся по-настоящему. Не так, как сейчас, — не на выживание. На интерес. Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. Ветер вернулся и гнал песок между нами, и песчинки застревали в его голубой шерсти, в моей чёрной плоти, в ранах, которые ещё кровоточили. — Ты серьёзно? — спросил он. — Да. — Ты, слабак, которого я только что раскатал по песку, обещаешь мне драку? Настоящую? — Он фыркнул. — С чего ты взял, что станешь сильнее? — С того, что я ещё жив. Он расхохотался снова. На этот раз — не лающе, а по-настоящему. Громко, раскатисто, с запрокинутой головой. Его лапа на моём горле ослабла. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Правда. Жалко убивать такого. — Тогда не убивай. Он убрал лапу. Слез с меня. Отступил на шаг. Я остался лежать на песке — не потому, что не мог встать, а потому, что любое резкое движение могло его передумать. — Ладно, — сказал он. — Живи. Пока что. — Спасибо. — Не благодари. — Он развернулся и пошёл к своей стае. — Это не подарок. Это отсрочка. Ты обещал мне драку. Я запомнил. — Он обернулся через плечо. — Я вернусь. Когда ты станешь интереснее. И если к тому времени ты всё ещё будешь слабым... — Он не закончил. Клыки блеснули. — Я понял. — Вот и хорошо. Он свистнул — резко, пронзительно. Стая зашевелилась, собираясь вокруг него. Змеиный скользнул по песку, бросив на меня последний голодный взгляд. Летучий сложил крылья и опустился рядом с Гриммджо. Двое четвероногих встали по бокам. Длиннорукий двинулся последним, всё ещё косясь на Кайю. — Не трогай её, — сказал Гриммджо, не оборачиваясь. Длиннорукий замер. — Она с ним, — продолжил Гриммджо. — А он мне должен драку. Так что она — часть долга. Понял? — Понял, — буркнул длиннорукий. Они ушли. Не растворились в песке, не исчезли — просто пошли через дюны, и песок скрипел под их лапами. Гриммджо шагал впереди, и его голубая шерсть светилась в лунном свете, как холодное пламя. Он не обернулся. Ни разу. Я лежал на песке и смотрел, как они удаляются. Раны горели. Бок, плечо, лапа — реяцу пульсировала, затягивая разрывы, но медленно. Слишком медленно. Я потерял много крови. Или того, что заменяло кровь в этом теле. Кайя подошла бесшумно. Села рядом. Посмотрела на меня. Её лисья морда с трещиной поперёк склонилась надо мной, и в глазах-прорезях я увидел что-то странное. Не жалость. Не страх. Расчёт — как всегда. Но к нему примешивалось что-то ещё. — Ты идиот, — сказала она. — Знаю. — Ты пообещал ему драку. Ты. Ему. Ты понимаешь, кто это был? — Понимаю. — И всё равно пообещал. — Это был единственный способ выжить. — Выжить? — Она фыркнула. — Ты не выжил. Ты взял отсрочку. Теперь он вернётся. И если ты не станешь сильнее, он тебя убьёт. Не так, как сегодня, — медленно. Со вкусом. — Я знаю. — Тогда зачем? Я помолчал. Песок подо мной был холодным — или это я остывал. Луна висела над головой, неподвижная, равнодушная. — Потому что теперь у меня есть срок, — сказал я. — Что? — Раньше я просто выживал. День за днём. Охота за охотой. Без цели, без сроков. Просто чтобы не сдохнуть. А теперь у меня есть дедлайн. Он вернётся — значит, нужно быть готовым. Нужно стать сильнее. Быстрее. Намного. — И ты этому рад? — Нет. — Я попытался встать. Передние лапы дрожали, но выдержали. — Но это лучше, чем просто ждать, пока кто-то сожрёт. Я поднялся на все четыре. Покачнулся. Кайя подставила плечо — неожиданно, без предупреждения. Я опёрся на неё, и мы пошли. Медленно, хромая, оставляя за собой цепочку тёмных капель. — Ты странный, — сказала она, когда мы отошли на достаточное расстояние. — Любой другой на твоём месте либо сдох бы, либо молил о пощаде. А ты договорился. С ним. О драке. Как будто на рынке. — У нас тут рынок, — сказал я. — Ты сама говорила. — Это была шутка. — А это нет. Она замолчала. Мы шли через дюны, и песок скрипел под лапами. Ветер переменился — теперь он дул с севера, принося запах сухого кварца и старой крови. Моей крови. — Он вернётся, — сказала Кайя тихо. — Не знаю когда. Может, через десять лун. Может, через сто. Но он вернётся. Он не забывает. Такие не забывают. — Я тоже не забываю. — Ты помнишь хлеб. Это другое. — Хлеб — другое. А долг — нет. Она фыркнула. Но спорить не стала. Мы дошли до каменных наростов — тех самых, где прятались до встречи со стаей. Я рухнул на песок у кварцевой стены. Раны горели. Реяцу пульсировала, затягивая разрывы, но теперь я чувствовал, как она истощается. Слишком много потратил. Слишком мало осталось. — Нужно есть, — сказала Кайя. — Срочно. Ты теряешь реяцу. Ещё немного — и деградируешь. — Знаю. — Я найду кого-нибудь. Мелкого. Безмозглого. Тебе сейчас не до разумных. — Найди. Она скользнула в темноту — быстрая, бесшумная. Я остался один. Лежал на песке, смотрел на луну и считал. Раны: пять глубоких, три поверхностных. Время на восстановление: неизвестно. Реяцу: на пределе. Долг Гриммджо: бессрочный. Я закрыл глаза. Где-то внутри, под слоем чужого дождя, под слоем чужого падения, под слоем собственной крови — всё ещё гудел голод. Но теперь он звучал иначе. Не как фон. Как метроном. Тик-так. Тик-так. Времени мало. Тик-так. Он вернётся. Тик-так. Нужно успеть. Я открыл глаза. Посмотрел на луну. И сказал вслух — тихо, чтобы только песок слышал: — Я успею. Песок не ответил. Луна не шелохнулась. Но где-то в темноте, за каменными наростами, Кайя уже тащила добычу — мелкого пустого, безмозглого, без имени. Еду. Топливо для следующего шага. Голод внутри сжался в тугой узел и затих. Ждал.