Ночь и ночь

Сон не шёл. Рей лежала на койке, глядя в серый потолок, и считала трещины. Три длинные, одна короткая, ещё одна — похожая на развилку молнии. Она знала их все. За три месяца на этой базе она выучила каждый миллиметр этого потолка, каждую заклёпку, каждое пятно от протечек, которые так и не починили. В три часа ночи думается о странном. Например, о том, что база на Эфреме — четвёртая за полгода, и эта, кажется, продержится дольше других. Или о том, что Финн опять не снял ботинки перед сном, и она слышит его ровное дыхание с соседней койки — он всегда засыпал первым, мгновенно, как выключали свет. Ей так не удавалось. Она села, спустила ноги на холодный пол. Босая, в тонкой рубашке, волосы рассыпались по плечам — не её обычные три пучка, не хвост. Такой она бывала только ночью, когда никто не видел. Когда можно было не держать спину. В углу тихо гудел обогреватель. За тонкой переборкой кто-то ходил — ночная смена, наверное, По опять не спит, возится с истребителем. Рей потянулась за кружкой с водой, и мир замолчал. Она узнала это чувство сразу. Глухота, которая не глухота, а отсутствие всего, что не он. Тишина не как отсутствие звука — как отсутствие мира. Гул обогревателя исчез. Шаги за переборкой исчезли. Дыхание Финна исчезло. Кайло Рен стоял в трёх шагах от неё. Она не вздрогнула. За три месяца привыкаешь ко многому. К тому, что связь открывается без спроса. К тому, что он появляется в самые неподходящие моменты. К тому, что его лицо — без маски, со шрамом — уже не вызывает желания отшатнуться. Не всегда. Он был в своей каюте. Она знала её по обрывкам, которые видела раньше: иллюминатор за спиной, чёрное пространство и звёзды, тёмные стены, никаких личных вещей. Он стоял у иллюминатора, скрестив руки на груди, и смотрел в пустоту. Не на неё. На звёзды. Или на что-то, чего она не видела. Он тоже не спал. Это было видно сразу: тени под глазами глубже обычного, плечи опущены, волосы в беспорядке. Он был без перчаток. Рей смотрела на его руки — впервые, кажется, за всё время. Длинные пальцы, побелевшие костяшки. Он сжимал их так же, как она сама — когда связь открывалась посреди боя и она пыталась захлопнуть её усилием воли. Он не обернулся. Может, ещё не понял, что она здесь. А может, просто не хотел поворачиваться. Молчание длилось. Секунда, две, пять. Рей чувствовала, как тишина становится плотной, осязаемой, как вода. Никто не говорил. Никто не пытался закрыть связь. Они просто стояли — она на своей койке, он у своего иллюминатора, — и между ними было три шага и целая галактика. — Который час? — спросила она. Собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо. Она не планировала говорить. Слова вырвались сами — просто чтобы разбить тишину, которая вдруг стала невыносимой. Он медленно повернул голову. Не обернулся полностью — только профиль, рассечённый шрамом, и глаз, тёмный в полумраке. — Не считаю. — А по твоему времени? — Поздно. Или рано. Какая разница. Он говорил так же хрипло, как она. Голос низкий, усталый, без обычного металла. Не тот голос, которым он отдавал приказы на мостике. Не тот, которым он кричал на неё три месяца назад, когда связь открылась впервые. Этот голос она слышала редко — только когда он забывал, что должен быть Верховным лидером. — Ты не спишь, — сказала она. Глупость, конечно. Они оба не спали. — Ты тоже. Он повернулся полностью. Теперь он смотрел на неё — прямо, в упор, без обычного вызова. Просто смотрел. Рей вдруг поняла, что сидит на койке, босая, с распущенными волосами, в тонкой рубашке, и что он видит её такой — без брони, без оружия, без маски солдата Сопротивления. Ей захотелось одёрнуть рубашку, прикрыться, но она не стала. Не доставит ему такого удовольствия. Хотя удовольствия в его взгляде не было. Было что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. — Почему? — спросила она. — Что — почему? — Почему не спишь. Он дёрнул плечом. Жест вышел резким, почти злым, но она уже научилась отличать его злость от его усталости. Сейчас была усталость. — Голоса, — сказал он. — В голове. Они не замолкают. — Чьи? — Всех. Офицеров, которые ждут приказа. Солдат, которые ждут боя. Тех, кто умер. Тех, кто ещё не умер, но умрёт. Сила не молчит. Она никогда не молчит. Особенно ночью. Рей молчала. Она знала это чувство. Не так, как он — её связь с Силой была моложе, не такой всепоглощающей, — но она знала. Когда закрывала глаза и слышала отголоски: страх Финна, усталость По, тревогу Леи, глухую боль самой галактики, которая истекала кровью где-то далеко, за пределами их маленькой базы. И его. Она слышала его тоже. Не слова — эмоции, тёмные, запутанные, как корни старого дерева. Ярость. Одиночество. Что-то ещё, чему она не давала имени. — И ты не можешь их выключить, — сказала она. Не вопрос. — Не могу. Пробовал. Не помогает. Он отвернулся к иллюминатору. Звёзды за его спиной были яркими, холодными, бесконечно далёкими. Рей смотрела на его спину — широкие плечи, напряжённая шея, руки, сжатые в кулаки, — и думала о том, что он, наверное, стоит так каждую ночь. Один. На мостике флагмана, который больше похож на тюрьму. В окружении офицеров, которые боятся его и ненавидят. С голосами мёртвых в голове. — Тяжело быть Верховным лидером, — сказала она. Сарказм вышел слабым, почти беззубым. Он хмыкнул. — Тяжело быть последним джедаем. — Я не последняя. Есть ещё Лея. Есть... — Лея не джедай. Она отказалась от этого. А ты — нет. Ты взяла всё. Груз, который никто не просил. Ожидания, которые невозможно оправдать. Ты думаешь, я не знаю, каково это? Он повернулся к ней снова, и теперь в его глазах что-то горело — не ярость, не ненависть. Понимание. Странное, пугающее понимание, от которого ей стало не по себе. — Ты единственная, — сказал он тихо. — Что? — Единственная, с кем я могу говорить так. Твой голос... он не требует ничего. Ты не солдат. Не подчинённый. Не офицер, который ждёт, что я оступлюсь. Ты просто... ты. Рей выпрямилась. Холод пола обжёг ступни. — Я солдат Сопротивления, — отрезала она. — И ты мой враг. Не забывай об этом. — Я не забываю. — Вот и хорошо. Она хотела, чтобы это прозвучало резко, но вышло иначе. Устало. Словно она повторяла заученную фразу, в которую сама уже не верила. Он услышал это — она видела по его лицу, по тому, как дрогнула бровь, как чуть расслабилась челюсть. — Ты тоже не спишь, — сказал он. — Почему? — Тебе какое дело? — Такое же, как тебе до меня. Ты спросила. Я ответил. Теперь твоя очередь. Рей сжала пальцами край койки. Металл был холодным. Она могла бы соврать. Могла бы сказать — голоса, как у него, или бессонница, или старые сны о Джаку, о песке и бесконечном ожидании. Но он бы почувствовал ложь. Он всегда чувствовал. — Я не могу выключить голову, — сказала она. — Думаю о тех, кого мы потеряли. О тех, кого ещё потеряем. О том, что Сопротивление — это три десятка человек на старой базе, и если нас найдут, мы не выстоим. О том, что я должна быть сильной для них. Для Финна. Для По. Для Леи. И я не знаю, хватит ли меня. Она замолчала. Слова вырвались сами — слишком много, слишком честно. Она не собиралась говорить ему это. Не ему. Никому. — Хватит, — сказал он. — Что? — Тебя хватит. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем они думают. Сильнее, чем я думал. Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё — не как Верховный лидер, не как враг. Как человек, который тоже не спит по ночам и знает, каково это — тащить на себе то, что не просил. — Зачем ты это говоришь? — спросила она. — Потому что это правда. — С каких пор ты говоришь мне правду? — С тех пор, как понял, что ты всё равно её услышишь. Через связь. Через Силу. Ты знаешь, когда я лгу. Так какой смысл? Она знала. Он не лгал. Ни сейчас, ни тогда, три месяца назад, когда сказал, что она не одна. Когда сказал, что они одинаковые. Она ненавидела его за эти слова. Ненавидела, потому что они были правдой. — Мы не одинаковые, — сказала она. Но в голосе не было злобы. Только усталость. — Нет. Не одинаковые. Но похожи. Больше, чем ты готова признать. — Ты убил своего отца. Она сказала это тихо, без вызова. Просто констатировала факт. Он не вздрогнул. Только что-то в его лице закрылось — не полностью, но глубже, словно ставня, которую притворили от ветра. — Да, — сказал он. — Убил. — Ты жалеешь? Он долго молчал. Рей видела, как ходят желваки на его скулах, как пальцы сжимаются и разжимаются. Она уже решила, что он не ответит, когда он заговорил: — Я не знаю, что значит «жалеть». Я сделал то, что должен был сделать. То, что вёл меня к цели. Но я не... — Он осёкся. Поднял руку, потёр переносицу — она впервые видела его без перчаток так близко. Кожа была бледной, пальцы длинные, с выступающими костяшками. — Я не хотел, чтобы это было так. — Как? — Так, как было. На мосту. Он стоял там. Он звал меня. И я... я не мог остановиться. Не мог. Это было сильнее меня. Сильнее всего. Рей смотрела на него. Она помнила тот мост. Помнила, как Хан Соло шагнул к сыну, как положил руку ему на плечо, как назвал его по имени — по настоящему имени. Помнила, как Кайло — тогда ещё не Верховный лидер, просто Кайло Рен, просто человек в маске — замер на секунду. Всего на секунду. А потом зажёг меч. — Ты мог остановиться, — сказала она. — Ты выбрал не останавливаться. — Мог. Не выбрал. Какая разница? Результат один. — Разница есть. Для него была. Для Леи. Для всех, кто его любил. — А для тебя? — Он поднял голову, и его взгляд впился в неё — острый, требовательный. — Для тебя есть разница? Рей открыла рот — и закрыла. Она не знала. Три месяца она ненавидела его за смерть Хана Соло. За то, что он отнял у Леи мужа. За то, что он отнял у галактики героя. За то, что он сделал это своими руками, глядя отцу в глаза. Но сейчас, глядя на него — измождённого, без перчаток, с тенями под глазами, — она не чувствовала ненависти. Только пустоту. И странную, пугающую жалость, которую она не имела права чувствовать. — Я не знаю, — сказала она честно. — Я хочу, чтобы была. Я должна тебя ненавидеть. Но сейчас я просто... устала. Он кивнул. Медленно, тяжело, словно это признание стоило ему усилия. — Я тоже устал, — сказал он. — Три года я думал, что стану сильнее, когда избавлюсь от прошлого. От отца. От матери. От всего, что делало меня слабым. Я избавился. И теперь я Верховный лидер. У меня флот. У меня власть. И я никогда не был так одинок. Тишина. Звёзды за его спиной горели ровным, ледяным светом. Рей смотрела на него — на его руки, всё ещё сжатые в кулаки, на его плечи, опущенные под невидимой тяжестью, на его лицо, которое сейчас, без маски и без перчаток, казалось почти человеческим, — и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не прощение. Не понимание. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать слов. — Ты не одинок, — сказала она. — У тебя есть Первый Орден. У тебя есть власть. Ты сам это выбрал. — Я выбрал не это. Я выбрал силу. А получил... — Он разжал кулаки и посмотрел на свои ладони, словно видел их впервые. — Я не знаю, что я получил. Корабль. Армию. Приказы, которые никто не оспаривает. И ночи, когда я стою у иллюминатора и думаю, что если я исчезну прямо сейчас — никто не заметит. Никто не будет горевать. Они будут бояться. Будут ждать, что я вернусь. Но никто не будет горевать. — Лея будет. Он вздрогнул. Рей увидела это — едва заметное движение, быструю тень, пробежавшую по лицу. Имя матери ударило его сильнее, чем имя отца. Она не знала почему, но запомнила. — Лея, — повторил он, и его голос дрогнул — всего на мгновение, всего на полтона, но она услышала. — Лея давно перестала ждать. Она потеряла меня раньше, чем я убил отца. Раньше, чем Сноук... — Он осёкся. Мотнул головой. — Не важно. — Важно. Она всё ещё ждёт. Я знаю. Я вижу её каждый день. Она не говорит о тебе, но она ждёт. Она всегда будет ждать. Она твоя мать. — Моя мать — генерал Сопротивления. Я — Верховный лидер Первого Ордена. Между нами нет ничего, кроме войны. — Ты сам это выбрал. — Да. Я выбрал. И я не могу выбрать иначе. Уже не могу. Поздно. Он сказал это без надрыва. Тихо, ровно, как констатируют факт. И от этого было только хуже. Рей смотрела на него и думала о том, как называла его в своих мыслях. Не «Кайло». Не «Верховный лидер». Не «враг». Другое имя. То, которым его звали до того, как он стал тем, кем стал. То, которое Лея никогда не произносила вслух, но которое Рей чувствовала в ней, как старую боль. То, которое Хан Соло сказал ему на мосту, за секунду до смерти. Она не хотела произносить его. Оно вырвалось само. — Бен... Он замер. Не вздрогнул. Не отшатнулся. Просто замер — так, как замирает хищник, услышавший звук, которого не ждал. Его лицо стало непроницаемым. Глаза — пустыми. Вся усталость, вся уязвимость, всё человеческое — исчезло в одно мгновение, как будто кто-то захлопнул дверь. Он не ответил. Не сказал ни слова. Связь погасла. Тишина рухнула, и на её место ворвался мир: гул обогревателя, шаги за переборкой, ровное дыхание Финна с соседней койки. Рей сидела на краю постели, босая, с распущенными волосами, и смотрела в пустоту. Туда, где только что стоял он. Его не было. Она сжала пальцами край койки. Холод металла. Реальность. Она была здесь, на базе Сопротивления, в три часа ночи, одна. Связь не возвращалась. Она знала — не вернётся. Не сейчас. Может быть, никогда. Она назвала его Беном. Имя, которое он больше не носил. Имя, которое он сжёг вместе с прошлым. Имя, которое он не мог слышать — и услышал от неё. Она не знала, было ли это ошибкой. Она сидела в темноте, слушала ровное дыхание Финна и глухой стук собственного сердца, и думала о том, что он сейчас там — на своём флагмане, у иллюминатора, с голосами мёртвых в голове, — и что он тоже смотрит в пустоту. И что имя, которое она произнесла, всё ещё висит между ними, как незакрытая дверь, в которую страшно войти.