Глава 3

Нож входит в основание побега легко, с хрустом, и Наруто смотрит, как срез наполняется соком — капля собирается на краю, дрожит, срывается в траву. Прут падает к его коленям. Он тянется за следующим, раздвигает листву, и шип царапает запястье, оставляя тонкую белую полосу, которая через мгновение наливается красным. Он не смотрит на царапину. Он смотрит на прут — длинный, гибкий, без шипов, как велено. Приставляет лезвие. Надавливает. Хруст. Второй прут ложится рядом с первым. Наруто переводит дыхание. Воздух в саду густой, нагретый, пахнет землёй и розовым соком. Солнце припекает затылок, плечи, спину. Он стоит на коленях у куста, голый, и пот стекает по вискам, по груди, по животу, смешиваясь с каплями сока на пальцах. Рынок был другим. Там не было солнца — только пыль, духота и гул голосов, от которого звенело в ушах. Наруто стоял на помосте, прикованный за щиколотку к железному кольцу, и смотрел в толпу, не различая лиц. Он не помнил, сколько часов прошло. Ноги затекли, спина ныла, во рту пересохло. Торговец что-то кричал, хватал его за подбородок, поворачивал лицом к покупателям, показывал зубы, разводил ему ноги, когда кто-то просил посмотреть. Наруто не сопротивлялся. Сопротивляться было незачем. Саске подошёл ближе к вечеру. Наруто узнал его не по лицу — по тишине, которая вдруг собралась вокруг, как вода расступается перед камнем. Люди замолкали, расступались. Саске шёл сквозь толпу, не глядя по сторонам, и остановился у помоста. Он не спрашивал цену. Не торговался. Просто посмотрел на Наруто — долгим, спокойным взглядом, от которого хотелось сжаться и одновременно выпрямиться. Потом бросил торговцу кошелёк. Тот поймал, взвесил, заглянул внутрь. Кивнул. — Снимай оковы, — сказал Саске. Наруто тогда впервые услышал его голос. Низкий, ровный, без гнева и без тепла. Просто приказ. Третий прут. Четвёртый. Наруто работает размеренно, как его учили. Лезвие приставить к основанию, надавить, провернуть. Не пилить. Не рвать. Срез должен быть чистым, чтобы прут не сломался при ударе. Он помнит, как его вели с рынка. Не на поводке — тогда поводка ещё не было. Саске просто шёл впереди, а Наруто следовал за ним, потому что не было ничего другого, что он мог бы сделать. Идти было страшно. Каждый шаг уводил его от единственного, что он знал, — от пыльного помоста, от криков торговца, от рук, которые трогали его без спроса. Впереди был дом Саске, и Наруто не знал, что там будет. Оказалось — каменный дом с садом. Прохладные комнаты. Скамья во дворе. И игла. Игла была длинной, тонкой, блестящей. Саске достал её из коробочки, прокалил над огнём. Наруто лежал на скамье, раздвинув ноги, и смотрел, как металл темнеет в пламени, как остывает на воздухе. Он не плакал тогда. Ещё не плакал. Он просто смотрел и ждал. — Будет больно, — сказал Саске. — Один раз. Наруто кивнул. Он не знал, зачем кивнул. Может, хотел показать, что готов. Может, хотел, чтобы Саске увидел, что он не трус. Игла коснулась клитора. Пятый прут падает к его коленям. Наруто поднимает руку, чтобы вытереть пот со лба, и замечает, что пальцы дрожат. Он сжимает рукоять ножа крепче, до побелевших костяшек, и тянется за шестым. Боль от прокола была не такой, как он ожидал. Она не пришла сразу. Сначала было только давление — тупое, неотвратимое, как будто его плоть медленно раздвигали изнутри. Потом игла вошла глубже, и давление сменилось жжением, а жжение — острой, раздирающей болью, которая выстрелила в живот, в бёдра, в позвоночник. Наруто закричал. Он не собирался, но крик вырвался сам, громкий, сдавленный, похожий на вой. Саске не остановился. Он держал иглу твёрдой рукой и проталкивал её сквозь плоть, миллиметр за миллиметром. Наруто вцепился в края скамьи, чувствуя, как камень царапает ладони. Слёзы хлынули из глаз, горячие, быстрые, и потекли по щекам, по шее, по груди. — Тихо, — сказал Саске. — Почти всё. Но это было не всё. Игла прошла насквозь, и тогда Саске взял кольцо. Наруто увидел его краем глаза — металлическое, тяжёлое, с иглой-застёжкой, которая должна была сомкнуться в проколе. Он зажмурился. Кольцо вошло в рану. Застёжка щёлкнула. Наруто закричал снова. Шестой прут. Седьмой. Восьмой. Наруто складывает их в пучок, ровняя концы. Пальцы липкие от сока. Лезвие ножа затупилось, но он не останавливается. Ему нужно десять. Ровно десять, как велено. Он помнит, как Саске поднял его со скамьи. Как Наруто не удержался на ногах и рухнул на колени, как уткнулся лицом в чужую грудь, в ткань рубашки, пахнущую дымом и чем-то ещё — чистым, резким. Он рыдал, прижимаясь к Саске, вцепляясь в его одежду, и не мог остановиться. Боль в паху пульсировала, жгла, рвала, а кровь текла вниз по бедру, тёплая, липкая. Саске не отталкивал его. Он стоял неподвижно, давая Наруто выплакаться. Потом взял чистую тряпку, смочил её водой и наклонился. — Раздвинь ноги. Наруто раздвинул. Саске осторожно, очень осторожно вытер кровь с прокола. Прохладная ткань касалась распухшей плоти, и Наруто вздрагивал, всхлипывал, но не отстранялся. Он смотрел, как Саске работает, как его пальцы двигаются медленно, без лишней резкости, как он снова и снова промокает ранку, пока кровь не перестаёт сочиться. — Больно, — прошептал Наруто. — Знаю, — ответил Саске. Он не сказал «прости». Не сказал «так надо». Просто знаю. И от этого слова Наруто заплакал снова — тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в колени Саске, в тёмную ткань брюк, которая впитывала его слёзы. Девятый прут. Наруто срезает его почти у самой земли. Сок брызгает на лицо, капля попадает на губу — горькая, терпкая. Он слизывает её, не думая. Первую порку он запомнил по-другому. Не так, как сегодняшнюю. Тогда он ещё не знал, как правильно срезать розги, как нести их в зубах, как целовать прутья, стоя на коленях. Он учился на своих ошибках, и каждая ошибка стоила ему ударов. Саске привёл его в сад и дал нож. Наруто стоял, не понимая, чего от него хотят. Кусты роз казались ему просто кустами — красивыми, колючими, бесполезными. — Срезай, — сказал Саске. — Десять прутьев. Самых гибких. Без шипов. — Зачем? Саске посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, как камень. — Затем, что я так сказал. Наруто срезал. Неумело, рвано, ломая ветки, царапая руки. Прутья выходили кривыми, с заусенцами. Он складывал их в охапку, не понимая, что делает, пока Саске не сказал: — В зубы. — Что? — Возьми их в зубы. И не вырони. Наруто поднёс пучок к лицу. Прутья пахли соком и землёй. Он разжал челюсти, вставил их между зубами, и горечь наполнила рот. Он пошёл за Саске к дому, спотыкаясь, роняя слюну, чувствуя, как концы прутьев задевают траву. Потом была скамья. Та самая, каменная. Саске велел лечь, развести ноги. Наруто лёг, ещё не понимая, что будет. А потом первый удар обрушился на его клитор, и мир взорвался болью. Сто ударов. Он считал вслух, сбивался, снова считал. Саске бил размеренно, не ускоряясь, не сбиваясь, и каждый удар ложился точно в цель. Наруто кричал, плакал, умолял. Он обещал всё, что угодно. Он целовал бы землю, лизал сапоги, умер бы — только бы это прекратилось. Саске не останавливался. Десятый прут. Последний. Наруто приставляет лезвие, надавливает, проворачивает. Прут отделяется от куста с мягким хрустом. Наруто поднимает его, кладёт к остальным. Считает — десять. Ровно десять. Он выпрямляется. Колени ноют от долгого стояния на земле. Пот заливает глаза, щиплет. Наруто вытирает лоб тыльной стороной ладони, размазывая сок и грязь. Пучок лежит перед ним. Он смотрит на него и не может заставить себя взять его в руки. Потому что знает, что будет дальше. Зубы. Слюна. Путь к дому. Саске в кресле. Просьба. И удары. Он тянется к пучку. Пальцы смыкаются на влажных стеблях. Поднимает. Подносит к лицу. Разжимает челюсти. Горечь. Та же, что всегда. Наруто вставляет пучок между зубами, сжимает. Концы прутьев торчат в стороны, задевают щёки. Он опускается на четвереньки и ползёт к дому. Земля тёплая, сухая. Травинки щекочут ладони. Наруто ползёт медленно, осторожно, потому что кольцо раскачивается при каждом движении, оттягивает клитор вниз, и боль в проколе вспыхивает с каждым шагом. Он привык к ней. Почти привык. Она всегда с ним, как дыхание, как сердцебиение. После первой порки было стояние на горохе. Наруто помнит, как его поставили в угол, как горошины впились в босые ступни, как он старался стоять смирно, но тело дрожало, и каждая дрожь отдавалась новой волной боли. Он помнит, как не выдержал — качнулся, перенёс вес с одной ноги на другую, и Саске сказал: «Я видел». И пришлось вернуться на скамью. Ещё десять ударов. Потом Саске нанёс крем. Наруто лежал на полу, раскинув ноги, и смотрел в потолок, пока прохладные пальцы касались его избитой плоти. Саске работал молча, сосредоточенно, покрывая каждую рану, каждую припухлость. Наруто не плакал. Слёзы кончились. Он просто лежал и чувствовал, как боль медленно, очень медленно отступает. — Спи, — сказал Саске. И Наруто уснул. Дом уже близко. Наруто видит дверь, каменные ступени. Он ползёт, не поднимая головы, держа пучок в зубах. Слюна стекает по подбородку, капает на грудь. Он не вытирает. Он знает, что нельзя. Крапива была хуже. Наруто помнит её до сих пор — жгучие стебли, которые Саске вставил ему в уретру и в вагину. Каждое движение — огонь. Каждый вдох — огонь. Он не мог ни сидеть, ни лежать, ни стоять. Боль была постоянной, неотступной, сводящей с ума. Она впивалась в него изнутри, как тысячи крошечных игл, и не было ни секунды, когда он мог забыть о ней. Он ходил так несколько дней. На четвереньках, с крапивой внутри, с кольцом, раскачивающимся при каждом шаге. Он не жаловался. Он заслужил это. Он снова посмел спорить. Снова посмел решить, будто у него есть выбор. На третий день он подполз к Саске и уткнулся лицом в его колени. — Прости меня, — прошептал он. — Прости. Я виноват. Я всё понял. Саске не пошевелился. — За что ты виноват? — За то, что сопротивлялся. За то, что не принял кольцо. За то, что посмел спорить с тобой. За то, что думал, будто моё тело — моё. Оно не моё. Оно твоё. Всё. Полностью. Я понял. Накажи меня. Пожалуйста. Саске отложил книгу. Посмотрел на него сверху вниз. Потом ладонь легла на затылок Наруто — тяжёлая, тёплая. — Хорошо, — сказал он. — Я тебя прощаю. И Наруто заплакал. Он прижимался лицом к коленям Саске, к тёмной ткани брюк, и слёзы впитывались в неё, оставляя мокрые пятна. Саске гладил его по волосам, медленно, неторопливо, и Наруто чувствовал, как боль от крапивы отступает, сменяясь чем-то другим — тёплым, тяжёлым, похожим на покой. Воск был после. Наруто помнит, как Саске растопил его в маленькой железной плошке, как держал над огнём, пока воск не стал жидким, мутным, дышащим жаром. Наруто лежал на спине, раздвинув ноги, и смотрел, как Саске подносит плошку ближе. — Будет горячо, — сказал Саске. — Да, — прошептал Наруто. Он не просил пощады. Он знал, что заслужил. Знал, что это — часть наказания. Он закрыл глаза и ждал. Воск хлынул внутрь. Горячий, жидкий, обжигающий. Наруто вскрикнул, выгнулся дугой, вцепился пальцами в каменный пол. Боль была невыносимой — она растекалась по стенкам, заполняла его, жгла, не отпускала. Он кричал, пока воск застывал, пока жар медленно угасал, сменяясь тупой, распирающей тяжестью. А потом Саске вычищал его. Долго, осторожно, кусочек за кусочком. Наруто лежал, всхлипывая, и чувствовал, как пальцы Саске вынимают застывший воск из его вагины, как тянут, как скребут. Это было унизительно. Это было больно. Но это было и утешением — потому что Саске был рядом, потому что его руки не причиняли лишней боли, потому что после всего он снова наносил крем и гладил Наруто по спине. Наруто всегда рыдал ему в колени. Всегда. После каждой порки, после каждого наказания, после крапивы и воска, после гороха и грузиков. Он подползал к Саске, утыкался лицом в его бёдра и плакал, умоляя простить. И Саске прощал. Каждый раз. Он клал ладонь на затылок Наруто, притягивал ближе, позволял выплакаться. Иногда говорил что-то — тихое, короткое. Иногда просто молчал. Но он всегда был рядом. Наруто доползает до ступеней. Поднимается по ним, не выпуская пучок из зубов. Дверь открыта. В доме прохладно, сумрачно. Он ползёт через комнату, оставляя на каменном полу влажный след от коленей и ладоней. Саске сидит в кресле у окна. Наруто видит его силуэт на фоне света — тёмные волосы, белая рубашка, спокойные руки на подлокотниках. Он не поднимает глаз. Он ползёт к нему, к его ногам, и останавливается, когда колени упираются в край ковра. Пучок выпадает изо рта на пол. Наруто разжимает челюсти, вытирает подбородок тыльной стороной ладони. Прутья лежат между ними — влажные от слюны, пахнущие соком. — Я принёс, — говорит он. Голос хриплый, тихий. Саске смотрит на него. Наруто чувствует этот взгляд на своей голой спине, на склонённой голове, на дрожащих руках. Он не поднимает глаз. — Сколько? — спрашивает Саске. — Десять. — Хорошо. Тишина. Наруто слышит, как Саске наклоняется, берёт один из прутьев, взвешивает в руке. Свист — прут рассекает воздух. Наруто вздрагивает, но не двигается. — Ты знаешь, что делать, — говорит Саске. Наруто наклоняется ниже. Губы касаются первого прута. Гладкая кожица, горький сок. Он целует. Второй. Третий. Каждый поцелуй отдаётся в груди пустотой, которой он не знал прежде. — Я прошу наказать меня, — говорит он. — За что? — За то, что я ослушался. За то, что тронул то, что мне не принадлежит. — За то, что у тебя хватило глупости думать, будто твоё тело — твоё, — поправляет Саске. — Ложись. Наруто ложится на пол. Разводит ноги. Стыд накрывает с головой, горячий, удушающий. Он лежит, полностью открытый, беспомощный, и его избитая плоть выставлена напоказ. Саске встаёт. Берёт пучок. Выбирает первый прут. — Считай. — Да, — шепчет Наруто. Первый удар. Свист. Хлест. Боль взрывается в паху, острая, раздирающая. Наруто выгибает дугой, из горла вырывается крик. — Один! Второй. Третий. Четвёртый. Саске бьёт размеренно, с одинаковой силой, с одинаковым интервалом. Розга опускается на распухший клитор, на кольцо, на окровавленные складки. Наруто кричит, считает, сбивается, снова считает. — Пять! Шесть! Семь! Он помнит, как Саске впервые привёл его домой. Как вёл через сад, не оглядываясь. Как Наруто шёл следом, босой, грязный, со следами оков на щиколотках. Как остановился у двери, не решаясь войти. — Входи, — сказал Саске. И Наруто вошёл. В доме пахло деревом и дымом. Наруто стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Саске прошёл к столу, налил воды в миску, поставил на пол. — Пей. Наруто опустился на колени и пил, захлёбываясь, разбрызгивая воду по подбородку и груди. Он не помнил, когда в последний раз пил. Вода была холодной, чистой, и она текла в него, как жизнь. Потом Саске обработал прокол. Наруто лежал на полу, раскинув ноги, и смотрел, как Саске вытирает кровь, как наносит мазь, как осторожно поправляет кольцо. Боль смешивалась с чем-то другим — с ощущением, что его не бросили. Что он здесь, в этом доме, под этой крышей, и Саске не уйдёт. — Восемь! Девять! Десять! Удары продолжаются. Наруто уже не кричит — хрипит. Голос сел, превратился в сдавленное рыдание. Он вцепляется пальцами в каменный пол, царапает его, но боль не уходит. Она нарастает, слой за слоем, как будто его плоть срезают по кусочку. — Одиннадцать! Двенадцать! Тринадцать! Он помнит, как стоял на горохе в первый раз. Как горошины впивались в ступни, как колени подгибались, как тело дрожало мелкой дрожью. Саске сидел в кресле и читал. Наруто стоял в углу, голый, избитый, и считал минуты вслух. Стоять было невыносимо. Боль в ступнях смешивалась с болью в паху, поднималась вверх, заполняла всё тело. Наруто хотел упасть, хотел сесть, хотел умереть. Но он стоял. Потому что Саске велел. И потому что после всего, что было, он не мог ослушаться снова. — Четырнадцать! Пятнадцать! Шестнадцать! Крапива. Воск. Грузики. Наруто помнит всё. Каждое наказание врезалось в его память, как розга врезается в плоть. Он помнит жжение крапивы в уретре, помнит горячий воск, заполняющий его изнутри, помнит холодные металлические зажимы, оттягивающие половые губы. Он помнит, как плакал, умолял, захлёбывался слезами. Как утыкался лицом в колени Саске и просил простить. И как Саске прощал. — Семнадцать! Восемнадцать! Девятнадцать! Он не знает, сколько ударов уже получил. Он сбился. Слёзы текут по щекам, по шее, по груди. Избитая плоть горит, пульсирует, распухает. Он чувствует, как что-то тёплое стекает по бедру. Кровь. — Двадцать! Саске останавливается. Наруто замирает, не веря. Он слышит, как пучок опускается, как прутья шуршат. Тишина. Только его хриплое дыхание. — Встань на колени, — говорит Саске. Наруто поднимается. Тело не слушается, ноги подкашиваются. Он встаёт на колени, опускает голову. Пот заливает глаза, смешивается со слезами. Он не вытирает. — Иди сюда. Наруто подползает. Останавливается у ног Саске. Потом, не дожидаясь приказа, прижимается лицом к его бёдрам. Ткань брюк грубая, тёплая. Наруто чувствует, как слёзы впитываются в неё, как мокрое пятно расползается под щекой. — Прости меня, — шепчет он. — Прости. Я виноват. Я всё понял. Я больше не буду. Саске молчит. Наруто слышит его дыхание — ровное, спокойное. И от этого спокойствия хочется плакать ещё сильнее. Потому что оно означает: всё, что произошло, — правильно. Так и должно быть. — Прошу, — шепчет Наруто. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Не прогоняй. Я всё сделаю. Всё, что угодно. Он обхватывает ногу Саске руками, прижимается щекой к его бедру. Тело сотрясается в рыданиях. Он не может остановиться. Всё, что было в нём, выливается наружу — боль, страх, отчаяние, сломленность. И под всем этим — что-то ещё. Потребность. Жажда. Он хочет, чтобы Саске был рядом. Хочет, чтобы его держали. Хочет, чтобы его простили. Саске откладывает розги. Наруто слышит, как прутья падают на пол, как они раскатываются по камню. Потом ладонь опускается ему на затылок — тяжёлая, тёплая. Пальцы зарываются в волосы, сжимают их, не грубо, но крепко. Наруто замирает. Он не смеет дышать. Он чувствует, как Саске притягивает его ближе, как его лицо прижимается к бедру сильнее, как тепло чужого тела растекается по щеке. — Тише, — говорит Саске. И Наруто плачет. Громко, надрывно, всем телом. Он рыдает в колени Саске, как рыдал всегда — после каждой порки, после каждого наказания. И Саске держит его. Не отталкивает. Не прогоняет. Просто держит. Проходит минута. Две. Вечность. Наруто чувствует, как пальцы Саске скользят по его затылку, по шее, по плечам. Как они вытирают что-то с его кожи — кровь, смешанную с потом и слезами. Он не поднимает глаз. Он прижимается мокрой щекой к бедру Саске и закрывает глаза. Ладонь на затылке становится тяжелее. Наруто чувствует её всем телом — тёплую, настоящую, удерживающую. Она не уходит. Она остаётся. Он закрывает глаза и позволяет слезам течь, пока чужие пальцы медленно вытирают кровь с его кожи.