Семьдесят первые

Поезд остановился, и тишина ударила громче гудка. Энни стояла в тамбуре и смотрела на дверь. Проводник уже открыл её, и в проём вливался воздух — солёный, влажный, с примесью машинного масла от платформы. Где-то дальше кричали чайки. Она знала этот звук. Знала каждый оттенок — резкий, надсадный, переходящий в клёкот. Чайки кричат над пирсом, когда рыбаки выгружают сети. Чайки кричат над водой, когда что-то идёт ко дну. Вода. Плеск. Энни сжала ручку чемодана. Кто-то тронул её за локоть — наверное, проводник, — но она не обернулась. В проёме двери мелькали фигуры: люди на платформе, встречающие. Они открывали рты. Их лица двигались. Гул. Не слова — гул, как вода в закрытом помещении. Как вода, которая прибывает, когда шлюзы открыты и выхода нет. Энни смотрела сквозь них и слышала другое: всплеск, потом ещё один, потом тишину, которая наступает, когда кто-то перестаёт грести. Чайка закричала снова, и она вздрогнула — не от крика, а от того, что он стал громче. Ближе. Как будто птица сидела у неё на плече. — Энни. Голос пробился не сразу. Он был знакомым, но не отсюда. Из другого времени. Из времени до. — Энни, посмотри на меня. Она не посмотрела. Её взгляд упёрся в просвет между двумя фигурами на платформе — туда, где кончался навес вокзала и начиналось небо. Серое, низкое, с белёсой полосой у горизонта. Море было там. Она знала. И не могла шагнуть. Ноги стали чужими. Чемодан в руке казался единственной вещью, которая удерживала её стоя. Если она его отпустит — упадёт. Если не отпустит — тоже. — Дай сюда. Чья-то рука перехватила чемодан. Пальцы коснулись её пальцев — тёплые, сухие. Она отдёрнула руку, но поздно. Финник уже взял её вещи и стоял рядом, слишком близко, загораживая проём. Он был выше, чем она помнила. Или она стала ниже. — Мы не торопимся, — сказал он. Рот двигался, но она не слышала. Смотрела на его воротник. На верёвочку, которая торчала из кармана куртки — выцветшая, с узлом на конце. — Постоим. Поезд всё равно никуда не уйдёт. Она знала, что он говорит неправду. Поезд уже дал гудок к отправлению. Но она не стала спорить. За его спиной толпа на платформе редела. Кто-то махал, кто-то обнимался, кто-то уходил к выходу, волоча за собой детей и узлы. Обычный вокзал. Обычный день. Только она стояла в дверном проёме поезда и не могла сделать шаг, потому что воздух был из соли и крика, а крик был из того места, откуда она только что вернулась. — Эй, Креста. Хеймитч появился сбоку. Она не заметила, как он подошёл. Он всегда появлялся так — будто материализовался из теней, которые сам же и отбрасывал. Пиджак мятый, под глазами мешки, в руке смятая бумажка. — Надо подписать, — сказал он и сунул бумагу ей. Энни опустила взгляд. Листок был сложен вчетверо, на сгибах проступили серые полосы. Буквы расплывались. Она видела их, но не могла собрать в слова. — Я… — Давай я, — перебил Финник. Он взял бумагу из рук Хеймитча, не глядя. — Потом. Не здесь. Хеймитч посмотрел на него, потом на неё. Взгляд у него был трезвый — трезвее, чем всегда. Он ничего не сказал. Кивнул, развернулся и пошёл вдоль платформы к выходу, сунув руки в карманы. Энни смотрела ему в спину, пока он не скрылся за колонной. Она не знала, почему он здесь. Не знала, зачем ему её подпись. Ей было всё равно. — Пойдём, — сказал Финник. Он не взял её за руку. Просто пошёл, и она пошла за ним — как будто её вёл не он, а его движение. Чемодан в его руке покачивался. Верёвочка в кармане тоже. Ступеньки. Платформа. Бетон под ногами. Чайка закричала снова, и она дёрнулась. Финник не обернулся. Она шагала за ним сквозь гул, сквозь тени под навесом, сквозь запах соли и масла, и каждый шаг был как по воде — нетвёрдый, зыбкий, с задержкой. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела на верёвочку в его кармане. Узел на конце был морской. Она знала этот узел. Когда-то знала. Машина стояла у выхода — тёмно-синяя, с облупившейся краской на дверце. Финник открыл пассажирскую дверь и подождал, пока она сядет. Она села. Он захлопнул дверь, обошёл машину спереди, сел за руль. Двигатель завёлся не сразу. Он дважды повернул ключ, и на третий раз мотор заурчал, низко, с перебоями. Машина тронулась. За окнами поплыл вокзал — серый, приземистый, с облезшими буквами «ДИСТРИКТ-4» над входом. Потом склады. Потом ограда из сетки. Потом дорога. Финник повернул не в посёлок, а к побережью. — Мэгс ждёт, — сказал он, глядя на дорогу. — Сказала, испекла хлеб. Ты же знаешь, у неё хлеб всегда как кирпич, но она старается. Энни молчала. Окно было приоткрыто, и ветер трогал ей волосы. Она смотрела вперёд, сквозь лобовое стекло, и видела дорогу, которая уходила влево, огибая скалу. За скалой было море. Она знала этот поворот. Сразу за ним дорога выходит на открытый участок, и слева — на полгоризонта — вода. Серая сейчас, под цвет неба. С белыми барашками волн. Финник что-то говорил. Его голос был ровным, как шум двигателя. Он говорил о погоде — что ветер с востока, что к вечеру разойдётся, что на той неделе был шторм и сорвало крышу с сарая у порта. Она не слушала. Машина вошла в поворот. Море открылось сразу — огромное, серое, живое. Волны накатывали на скалы внизу, и каждая волна оставляла белую пену, которая медленно втягивалась обратно. Энни смотрела. И видела другое. Вода не серая — зеленоватая, мутная, с маслянистыми разводами. Волны не накатывают — прибывают, медленно, неотвратимо, поднимаясь выше и выше. Затопленная арена. Платформы уходят под воду одна за другой, и кто-то ещё пытается плыть, хотя плыть некуда. Стены гладкие, скользкие. Крики глохнут. Чайка. Опять чайка. Она моргнула. Машина ехала вдоль побережья, и море было просто морем. Скалы. Пена. Горизонт. Она перевела взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, ладонями вниз. Пальцы были чужие — слишком белые, слишком тонкие. Ноготь на указательном обломан. Она не помнила, когда обломала. Финник замолчал. Тишина в машине стала плотной, как вода. Она давила на уши. Двигатель урчал, но это был не звук — просто вибрация, проходящая через сиденье. Энни подняла глаза. Он смотрел на дорогу. Руки на руле — спокойные, с верёвочкой, обмотанной вокруг запястья. Всегда обмотанной. Она помнила это с детства: Финник всегда что-то вертел в пальцах — бечёвку, шнурок, лоскут сети. Говорили, он даже на арене вязал узлы, пока ждал. Она не спрашивала. Машина свернула с шоссе на грунтовку. Под колёсами захрустел гравий. Впереди показалась Деревня Победителей — ряд домов на холме, с большими окнами и пустыми верандами. Только в одном доме горел свет. Дом Мэгс. Финник остановил машину у крыльца и заглушил двигатель. Несколько секунд они сидели в тишине. Потом он вышел, открыл ей дверь и протянул руку. Она не взяла. Выбралась сама, цепляясь за край сиденья. Ноги затекли. Она постояла, держась за дверцу, пока колени не перестали подгибаться. Мэгс сидела на крыльце. Старая, сгорбленная, в бесформенном сером платье. На коленях у неё лежал моток верёвки, толстой, пеньковой, и ещё один — потоньше. Пальцы, скрюченные артритом, перебирали пряди медленно, без суеты. Она подняла голову, когда Энни вышла из машины. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные, и смотрели прямо. Она ничего не сказала. Просто кивнула — один раз, коротко — и похлопала ладонью по ступеньке рядом с собой. Энни пошла к ней. Финник остался у машины. Она слышала, как он достал из багажника чемодан, как захлопнул крышку. Его шаги затихли где-то позади. Крыльцо было деревянное, выскобленное добела. Энни села на ступеньку рядом с Мэгс. От старухи пахло солью, старой шерстью и чем-то травяным — может, ромашкой. Она не смотрела на Энни. Её руки продолжали двигаться. Узел рождался под пальцами медленно. Прядь ложилась на прядь, затягивалась в петлю, оборачивалась вокруг основы. Мэгс делала это так, будто у неё было всё время мира. Энни смотрела. Шум моря доносился снизу, от пляжа. Здесь, на холме, он был мягче — не удар, а выдох. Волна накатывала, отступала, накатывала снова. Ритм. Мэгс закончила узел, развязала его одним движением и снова затянула. Потом ещё раз. Три раза — один и тот же узел, один и тот же ритм. Она протянула верёвку Энни. Энни взяла. Пальцы сомкнулись на пеньке — грубом, колючем, пахнущем смолой. Она держала его и не знала, что делать. Мэгс показала: вот так — прядь на прядь, петля, оборот. Медленно. Снова. Энни попыталась повторить. Руки не слушались. Пальцы скользили, не удерживали натяжение, пряди путались. Она дёрнула — верёвка выскользнула и упала на ступеньку. Звук был тихий, почти неслышный, но Энни вздрогнула. Она смотрела на верёвку у своих ног. Сейчас. Сейчас это случится. Сейчас она снова услышит плеск — тот, другой, — и всё исчезнет. Мэгс наклонилась. Медленно, с усилием. Подняла верёвку. Взяла руки Энни в свои — сухие, горячие, с узловатыми суставами. Положила верёвку ей в ладони. Накрыла сверху своими ладонями. — Считай, — сказала она. Голос был низкий, хриплый, как будто слово вытащили из-под завала. Но отчётливый. Твёрдый. Энни посмотрела на неё. Мэгс не улыбалась. Она смотрела на верёвку в их общих руках. Потом снова на Энни. Кивнула. — Считай, — повторила она и убрала руки. Энни осталась с верёвкой в ладонях. Раз. Она взяла прядь. Левая рука держала основу, правая делала петлю. Пальцы скользили, но она не останавливалась. Два. Петля обернулась вокруг основы. Прядь прошла под прядью. Она потянула — слишком сильно, узел затянулся криво. Она распустила. Попробовала снова. Раз. Петля. Оборот. Протянуть. Три. Узел лёг ровно. Она затянула его — не слишком туго, не слишком слабо. Так, как показывала Мэгс. Она не заметила, когда пальцы перестали дрожать. Море дышало внизу. Волна, откат, волна. Обычный шум, без крика. Без плеска в закрытом пространстве. Энни развязала узел и начала заново. Руки двигались. Пальцы помнили движение, даже когда она не думала о нём. Прядь, петля, оборот, протянуть. Раз, два, три. Она не поднимала глаз. Ступенька под ней была тёплая от солнца, хотя солнце уже ушло за тучи. Ветер трогал волосы. Где-то далеко, у пирса, затарахтел мотор — рыбацкая лодка возвращалась в порт. Мэгс сидела рядом и тоже вязала. Другой узел — сложнее, на четыре пряди. Её пальцы двигались беззвучно. Энни закончила третий узел и положила верёвку на колени. Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Полчаса. Час. Небо над морем потемнело, но она не заметила, когда. Пальцы были в смоле. На ладони остался красный след от пеньки. Она выдохнула. Финник стоял в дверях дома, прислонившись плечом к косяку. Она не слышала, как он подошёл. Он смотрел на неё, но ничего не говорил. В руке он держал кружку с чем-то горячим — пар поднимался и таял в воздухе. Энни встретилась с ним взглядом и тут же отвела. Руки снова взялись за верёвку. Прядь, петля, оборот, протянуть. Море шумело. Обычное море.