Четыре года

Он вернулся в октябре. Энни услышала шаги на крыльце и не обернулась. Она сидела у окна с верёвкой в руках — тот самый узел, что показывала Мэгс, на четыре пряди, — и пальцы двигались сами, без участия головы. Прядь, петля, оборот, протянуть. Раз, два, три. Дверь открылась. Финник вошёл и ничего не сказал. Она услышала, как он поставил сумку у порога, как стянул ботинки — один, второй, — как прошёл через гостиную, не замедляясь. Его отражение мелькнуло в оконном стекле: плечи выше, чем обычно, шея втянута, и рукав куртки чем-то испачкан на сгибе локтя. Он не подошёл к ней. Дверь ванной закрылась. Щелчок замка. Вода. Энни сидела и считала. Вода лилась долго — дольше, чем нужно, чтобы смыть дорожную пыль. Она знала этот звук. Он возвращался так уже третий год: сначала ванная, потом кухня, потом молчание. Она положила верёвку на подоконник и пошла за ним. Дверь ванной была приоткрыта — он никогда не закрывал её до конца, словно боялся не услышать, если она позовёт. Энни остановилась в проёме. Финник стоял у раковины, наклонившись вперёд, и тёр руки. Вода была горячей — пар поднимался над фаянсом, запотевало зеркало. Он тёр ладони, потом запястья, потом снова ладони, методично, как будто счищал что-то, что не смывалось. Мыло лежало нетронутым. Просто вода. Просто кожа о кожу. На правом запястье, там, где обычно была верёвочка, темнела ссадина — свежая, ещё не подсохшая. Верёвочка лежала на краю раковины, и узел намок. — Финник. Он не обернулся. Руки продолжали двигаться под струёй. — Я сейчас выйду, — сказал он. Голос был ровный, почти скучающий. — Есть хочешь? Я привёз консервы, тут на рынке… — Финник. Он закрыл кран. Взял полотенце, вытер руки — осторожно, не задевая ссадину. Верёвочку поднял, отжал над раковиной и сунул в карман. Когда он повернулся, лицо у него было такое же, как всегда. Спокойное. Почти весёлое. Почти. — Ты меня ждала? — спросил он и улыбнулся той улыбкой, которую она ненавидела. Улыбкой для камер. — Прости, задержался. Поезд опоздал на два часа, а потом Хеймитч встретил на вокзале, принёс какие-то бумаги… Энни молча смотрела на него. Она видела, как он стоит в дверях ванной — мокрые волосы прилипли ко лбу, рубашка помята, под глазами тени, которых не было до вызова, — и говорит о поезде, о бумагах, о консервах. О чём угодно, кроме того, что он тёр руки десять минут. — Ты голодная, — сказал он, проходя мимо неё на кухню. — Я сейчас разогрею. Мэгс заходила? Она обещала занести хлеб, но я знаю её хлеб, так что давай лучше консервы… Энни пошла за ним. Кухня была маленькая, на двоих — в самый раз. Финник уже гремел кастрюлями, доставал с полки банку с тушёными бобами, искал открывашку. Двигался быстро, слишком быстро, заполняя пространство собой и звуком. — Я не хочу есть, — сказала Энни. Он замер на секунду — и снова начал двигаться. — Тогда чай. Я поставлю чайник. Тут, знаешь, в поезде давали какой-то отвар, даже чаем не назвать, так что я… — Я хочу выйти к воде. Финник остановился. Чайник в его руке замер над плитой. Он повернулся к ней. Теперь на лице не было улыбки — вообще ничего не было. Просто взгляд, прямой, слишком пристальный. — К воде, — повторил он. — Да. — К морю. — Да. Она не выходила к морю три года. С того самого дня, как вернулась. Могла стоять на крыльце и смотреть на горизонт — далеко, с холма. Могла сидеть у окна и слушать волны — они были просто шумом, пока оставались за стеклом. Но спуститься к берегу, подойти к кромке прибоя, почувствовать песок под ногами — нет. Не могла. Море было там. Море было ареной. И вот сейчас она стояла на кухне и говорила: «Я хочу выйти к воде». Как будто речь шла о прогулке. Финник поставил чайник на плиту. Вытер руки о полотенце — снова, хотя они уже были сухие. — Может, завтра, — сказал он. — Сегодня ветер сильный. И прилив. — Сегодня. Он посмотрел на неё. Она видела, как в нём борются две привычки: привычка оберегать — и привычка не спорить. Вторая побеждала редко, но сейчас победила. — Хорошо, — сказал он. — Иди одевайся. Я подожду. Она надела свитер — старый, колючий, пахнущий шерстью и солью. Сунула ноги в ботинки, не завязывая шнурков. Когда она вышла на крыльцо, Финник уже стоял там — в той же куртке, с той же верёвочкой в руках. Он не спросил, готова ли она. Просто кивнул и пошёл вниз по тропинке. Они миновали Деревню Победителей. Прошли мимо дома Мэгс — в окне горел свет, но Энни не стала заходить. Прошли мимо пустых веранд, мимо заросшего сада, мимо старого сарая с сорванной крышей — того самого, о котором Финник когда-то рассказывал в машине. Тогда она не слушала. Теперь слушала, но он молчал. Тропинка спускалась к пляжу полого, огибая скалу. Под ногами хрустел гравий, потом начался песок — рыхлый, сухой, перемешанный с водорослями. Пахло йодом и мокрым деревом. Море открылось не сразу. Сначала был звук — ровный, тяжёлый, заполняющий уши. Потом запах стал гуще, плотнее. Потом земля ушла из-под ног, и они ступили на песок. Вода была серая, под цвет неба. Волны накатывали медленно, с ленцой, и отступали, оставляя на песке пену и мелкие ракушки. Обычное море. Обычный октябрь. Энни остановилась в десяти шагах от кромки прибоя. Сердце колотилось где-то в горле, но она стояла. Она смотрела на волны и видела волны — просто воду, просто движение. Не затопленную арену. Не маслянистые разводы. Не платформы, уходящие под воду. Просто море. Финник стоял рядом. Она чувствовала его присутствие — тёплое, напряжённое, — но не оборачивалась. Ей нужно было дышать. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Волна подкатила к самым ботинкам и отступила, не задев. — Ты можешь не рассказывать, — сказала Энни тихо. Ветер подхватил её голос, размазал по песку. Финник не ответил. — Я не прошу рассказывать, — продолжила она. — Я знаю, что ты там делаешь. То есть я не знаю, но я понимаю. Понимаю, что это такое. Что они с тобой делают. Она говорила и смотрела на море. Так было легче. Если смотреть на него — он начнёт улыбаться, или отводить глаза, или говорить о погоде. А так она говорила воде, горизонту, чайке, которая сидела на мокром камне в двадцати шагах. — Я не боюсь твоих историй. Я боюсь, когда ты молчишь. Финник стоял не шевелясь. Она слышала его дыхание — слишком ровное, слишком контролируемое. — Энни… — Ты тратишь силы на то, чтобы меня беречь, — перебила она. — Ты возвращаешься оттуда — и сразу начинаешь заботиться. Чайник. Консервы. Мэгс заходила? Ты есть хочешь? Ты тепло оделась? Как будто я не вижу. Она замолчала. Чайка на камне расправила крылья и улетела. — Я вижу, Финник. Я видела твои руки в раковине. Я видела ссадину. Я вижу, как ты уходишь — каждый раз, когда возвращаешься, тебя всё меньше. Ты думаешь, я не замечаю? Я три года сижу у окна и вяжу узлы. У меня есть время замечать. Она повернулась к нему. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. Лицо у него было странное — не испуганное, нет. Скорее растерянное. Как у человека, который долго держал стену, а теперь кто-то просто обошёл её сбоку. — Я не хочу, чтобы ты меня берёг, — сказала Энни. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Весь. Со всем, что привёз. А ты привозишь только половину. Ты оставляешь самое страшное там и думаешь, что я не замечу пустоты. Но я замечаю. Мне больнее от твоего молчания, чем от любой правды. Ты понимаешь? Финник молчал. Волна накатила и отступила. Пена шипела на песке. — Я не стеклянная, — сказала Энни. — Я знаю, что вы с Хеймитчем думаете. Что вы все думаете. «Безумная девочка из семьдесят первых». Но я здесь. Я стою у моря, Финник. Я не могла три года. А сегодня стою. И я говорю тебе: перестань меня беречь. Это не твоя работа. Он открыл рот и снова закрыл. Энни смотрела на него. Ветер трепал ей волосы, забивал под свитер, холодил щёки. Она не отводила взгляда. — Я не знаю, что ответить, — сказал Финник. Это было так неожиданно, что она чуть не рассмеялась. Финник Одэйр, который всегда знал, что сказать. Который мог заговорить кого угодно — спонсоров, распорядителей, камеры, самого Сноу. Который улыбался так, что люди забывали, о чём спрашивали. — Вот и не отвечай, — сказала она. — Просто постой здесь. Он постоял. Потом вытащил руки из карманов — медленно, как будто они весили больше обычного. Верёвочка была зажата в правой ладони. Он посмотрел на неё, потом на Энни. — Там был человек, — сказал он. Голос стал тише. — В этот раз. Не просто вызов. Человек. Из Дистрикта-7. Я его знал. Мы вместе были на Играх, в разные годы, но нас возили на одни приёмы. Он просил… — он осёкся. — Неважно, что он просил. Я не мог помочь. Я стоял и смотрел. И когда всё кончилось, он посмотрел на меня. И я пошёл мыть руки. Энни слушала. Море шумело. — Я мою руки после каждого раза, — сказал Финник. — Иногда по часу. Это не помогает. Он говорил, глядя куда-то в сторону, мимо неё — туда, где скалы уходили в воду. Лицо у него было усталое, очень простое, без обычной позолоты. Просто лицо человека, который двенадцать лет делал то, чего не хотел, и никому не мог рассказать. — Я не знаю, как быть «весь», — сказал он. — Я не уверен, что от меня осталось достаточно, чтобы быть «весь». Энни шагнула к нему. Песок под ногами был влажный, плотный. Она подошла вплотную — так, что стало видно мокрые ресницы и мелкую царапину на скуле, которой она раньше не заметила. Она взяла его руку. Ту самую, с ссадиной на запястье. Подняла, положила поверх своей левой ладони — и не сжала. Просто держала. Его пальцы были холодные, несмотря на горячую воду. На указательном темнел старый шрам от сети. Финник посмотрел на их руки. — Ты меня слышишь? — спросила Энни. — Да. — Этого достаточно. Для начала — достаточно. Он не ответил. Но руку не отнял. Они стояли у воды. Волны накатывали и отступали, шипела пена, ветер гнал по песку сухие водоросли. Где-то далеко, у пирса, тарахтел мотор — рыбаки возвращались в порт. Чайка снова села на камень и смотрела на них круглым жёлтым глазом. Энни чувствовала, как его пальцы постепенно теплеют в её ладони. Она не знала, сколько они так простояли. Минуту, десять минут, полчаса. Время стало вязким, как вода у берега. Море дышало. Обычное море. Она смотрела на него и не видела арены. Видела только серую воду, серое небо и белые барашки волн. И Финника рядом. И свою руку поверх его руки. — Завтра будет шторм, — сказал он наконец. Голос был почти обычный. Почти. — Знаю, — ответила она. — Мэгс говорила. — Надо бы проверить ставни. В прошлый раз сорвало в сарае. — Проверим. Он выдохнул — длинно, с присвистом, как будто держал этот выдох всю дорогу от Капитолия. Потом повернул руку — медленно, осторожно — и переплёл свои пальцы с её. Энни ничего не сказала. Она стояла и смотрела на море. Вода прибывала — начался прилив. Скоро волны дойдут до того места, где они стоят. Нужно будет уходить. Но пока — можно было просто стоять.