Семь минут

Вещи ей вернули в сером конверте. Энни сидела на койке в карантинном блоке и смотрела, как женщина в форме Тринадцатого выкладывает содержимое на стол: платье, которое было на ней в день ареста, — мятое, с пятном на подоле; сандалии с лопнувшим ремешком; заколка, которую Мэгс подарила ей на позапрошлый Новый год — простая, деревянная, с выжженным узором в виде ракушки; и верёвочка. Верёвочка лежала поверх всего, смотанная в кольцо. Узел на конце — морской, чуть растрепавшийся по краям. Энни протянула руку и взяла её. Пальцы узнали фактуру сразу: пенька, грубая, чуть влажная, пахнущая солью. Она сжала узел в кулаке — тот самый узел, который он завязал в четырнадцать лет и носил на запястье до того дня, как отдал ей. До Квартальной бойни. До всего. — Остальное можете оставить себе, — сказала женщина в форме. — Через час вас проводят в общий сектор. Энни кивнула, не поднимая глаз. Женщина вышла. Дверь закрылась с металлическим щелчком. Энни осталась одна в бетонной комнате без окон, сжимая в кулаке верёвочку, и впервые за долгое время не провалилась. Она знала, что он рядом. Знала ещё до того, как ей сказали — сухо, в двух предложениях, что Дистрикт-4 освобождён, что Финник Одэйр находится на базе и что её доставят к нему в течение суток. Она знала это по верёвочке — по тому, как тепло лежал узел в ладони, по тому, как перестало шуметь в ушах. Она сидела и ждала. Через час её провели коридорами — серыми, одинаковыми, подсвеченными тусклыми лампами. Где-то гудели вентиляционные шахты. Пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Люди в форме шли быстро, не оборачиваясь, и Энни шла за ними, сжимая верёвочку в правой руке. Она не знала, куда её ведут. Не спрашивала. Коридор кончился дверью. Сопровождающий нажал кнопку на стене, дверь отъехала в сторону, и Энни шагнула через порог. Это была маленькая комната — не камера, но и не жилое помещение. Бетонные стены, лампа под потолком, две койки, стол. На одной из коек сидела Мэгс. Энни замерла. Старуха была худее, чем она помнила. Платье висело на плечах, а руки, лежащие на коленях, казались почти прозрачными. Но глаза — те же, светлые, почти нечеловечески спокойные — смотрели прямо на Энни. Мэгс кивнула. Энни подошла и села рядом. Она не спрашивала, как Мэгс выбралась с арены. Не спрашивала, что было после. Просто сидела, чувствуя плечом тёплый бок старухи, и держала в кулаке верёвочку. — Он здесь, — сказала Энни тихо. Мэгс кивнула снова. Её рука — сухая, в узлах — легла поверх руки Энни и чуть сжала. Они сидели так долго. Может, час. Может, два. Время в Тринадцатом шло иначе — без окон, без солнца, без моря. Только гул вентиляции и шаги в коридоре. Потом дверь открылась снова. На пороге стоял Хеймитч. Он был трезвее обычного — это означало, что новости плохие, — и держал в руке сложенный лист бумаги. — Свадьба, — сказал он с порога. — Через час. Энни подняла голову. — Что? — Вам дали семь минут эфирного времени. — Хеймитч прошёл в комнату и сел на свободную койку. — Коин решила, что это поднимет боевой дух. Победители женятся в бункере, пока повстанцы штурмуют Капитолий. Красивая картинка. Он говорил сухо, но без обычной язвительности. Просто устало. — Семь минут, — повторила Энни. — Семь минут. Потом камеры выключат, и вы сможете… — он осёкся. — В общем, церемония в малом зале. Там будет Плутарх с камерами, кто-то из Тринадцатого, я и Мэгс. Если ты согласна. Энни посмотрела на верёвочку в своей руке. Потом на Мэгс. Потом на Хеймитча. — Я согласна, — сказала она. Хеймитч кивнул и поднялся. — Тогда пойдём. Платье уже несут. Платье принесла женщина из хозяйственного отдела — сухая, с седым пучком на затылке, в очках с толстыми линзами. Она положила его на койку и вышла, не сказав ни слова. Это было платье из старых запасов. Ещё до Тёмных дней — так здесь называли войну, которая шла снаружи. Длинное, до щиколоток, из плотного кремового шёлка, чуть пожелтевшего от времени. Простой лиф, узкие рукава, ряд перламутровых пуговиц на спине. По подолу шла вышивка — мелкие цветы, которые кто-то расшивал вручную, долго и тщательно. Кое-где нитки повытерлись, но издалека было незаметно. Энни стояла посреди комнаты и смотрела на платье. Она не помнила, когда в последний раз надевала что-то красивое. В Дистрикте-4 она ходила в старых свитерах, в том, что не жалко испачкать о песок и соль. На приёмы в Капитолии её одевали в другое — в то, что выбирали стилисты, — и она ненавидела каждую складку. А это платье было просто платьем. Чьим-то давним, забытым. Оно пахло нафталином и временем. Мэгс встала с койки. Медленно, опираясь на край стола. Подошла к Энни и взяла платье. Её пальцы — скрюченные, узловатые — расправили шёлк, разгладили складки, проверили пуговицы одну за другой. Потом она кивнула. Энни сняла карантинную робу. Мэгс помогала ей одеваться — молча, как делала всё. Она застёгивала пуговицы на спине медленно, одну за другой, и её пальцы едва заметно дрожали. Энни стояла неподвижно, чувствуя, как шёлк ложится на плечи, на бёдра, как он холодит кожу там, где касается. Платье было чуть велико в талии — прежняя хозяйка была шире в кости, — но сидело хорошо. Мэгс отошла на шаг и посмотрела. Долго. Пристально. Потом подняла руку и коснулась волос Энни — просто провела ладонью, убирая прядь с лица. И кивнула. Энни не видела себя в зеркале — зеркала в комнате не было, — но она видела лицо Мэгс. И этого было достаточно. Хеймитч ждал за дверью. Когда Энни вышла, он окинул её взглядом — быстро, без комментариев, — и только кивнул. — Идём. Они шли коридорами втроём: Хеймитч впереди, Энни следом, Мэгс позади. Люди в форме оборачивались. Кто-то остановился и смотрел. Энни не замечала их. Она смотрела вперёд, туда, где коридор упирался в стальную дверь с надписью «МАЛЫЙ ЗАЛ». Дверь открылась. Это был не зал — скорее, расширенный отсек. Бетонные стены, низкий потолок, ряды ламп, вентиляционные трубы под сводом. Посередине стояли стулья — десятка два, не больше, — и несколько человек уже сидели: люди в форме Тринадцатого, женщина с планшетом, Плутарх у камеры. В углу гудел генератор. Но Энни видела только одного человека. Финник стоял у дальней стены. Он был в парадной форме Дистрикта-13 — тёмно-синий китель, прямые брюки, ботинки, начищенные до блеска. Форма сидела на нём непривычно — он всегда носил свободные рубашки, закатанные рукава, старые брюки с солью на манжетах. А сейчас он выглядел как солдат. Как кто-то, кто идёт на войну. Но когда он повернулся и увидел её, он перестал быть солдатом. Энни шла к нему через весь зал. Она не смотрела на камеры, не смотрела на людей. Только на него. На его лицо — усталое, с тенями под глазами, но живое. На его руки — без верёвочки, впервые за много лет. На его глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным, что имело значение. Она подошла и остановилась в шаге от него. — Ты в платье, — сказал Финник. Голос у него был хриплый, будто он долго молчал. — А ты в форме, — ответила Энни. Он улыбнулся — не для камер, а для неё. По-настоящему. — Ну как, идёт мне? — Нет, — сказала она. — Совсем не твоё. Он рассмеялся — коротко, тихо, — и она услышала в этом смехе всё, что он не мог сказать. Что он скучал. Что он боялся. Что он не верил, что они увидятся снова. — Начинаем через минуту, — сказал Плутарх от камеры. — Встаньте вон там, где свет. Их поставили перед импровизированным алтарём — столом, накрытым серым одеялом. Рядом стоял регистратор — пожилой мужчина в очках, с книгой записей в руках. Мэгс и Хеймитч встали по бокам — свидетелями. Камеры зажужжали. Музыку включили записанную. Это была старая мелодия из Капитолия — медленная, тягучая, с флейтами и струнными. Энни слышала её когда-то на приёме, сто лет назад. Она не подходила этому месту — бетону, лампам, гулу вентиляции, — но звучала, и это было странно, почти смешно. Финник взял её за руку. Его пальцы были тёплые, сухие, и она почувствовала, как они чуть дрожат. Она сжала их — крепко, как тогда, на пляже. Он ответил тем же. Регистратор открыл книгу. — Мы собрались здесь, — начал он глухо, — чтобы засвидетельствовать союз Финника Одэйра и Энни Кресты. Энни слушала его голос и не слушала. Она смотрела на Финника. На то, как свет ламп падает на его волосы. На то, как он стоит — прямо, плечи расправлены, но в глазах — то, что она видела только раз, в их последний вечер в Дистрикте-4. Страх. И решимость. — …перед лицом свидетелей и закона Дистрикта-13… Финник смотрел на неё в ответ. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, почти суровым — он слушал слова регистратора так, будто от них зависело всё. — …есть ли у вас клятвы, которые вы хотите произнести? Энни не готовила клятву. Она не думала, что это будет нужно. Но сейчас, стоя перед ним в чужом платье, в бетонном бункере, под записанную музыку, она поняла, что хочет сказать. — Я не буду обещать вечность, — сказала она тихо. Камеры гудели. Плутарх сделал знак оператору — ближе, крупный план. — Я не знаю, сколько у нас есть. — Она говорила медленно, подбирая слова. — Но пока есть — я здесь. Вся. Без остатка. Финник слушал. Его пальцы сжали её руку сильнее. — Ты не должен меня беречь, — сказала она. — Ты должен быть со мной. Этого достаточно. Она замолчала. В зале было тихо — только вентиляция и далёкий гул генератора. Регистратор повернулся к Финнику. — Есть ли у вас клятва? Финник смотрел на Энни. Он молчал долго — несколько секунд, которые растянулись на целую вечность. Потом сказал: — Я обещаю, что всегда буду возвращаться к тебе. Даже когда это невозможно. Он не сказал «вечно». Не сказал «навсегда». Он сказал то, что мог сказать. Энни кивнула. Она не плакала. Просто смотрела на него, и в груди было тесно от того, что она не могла назвать. Регистратор продолжил: — Обменяйтесь кольцами. Хеймитч шагнул вперёд и протянул им два кольца — простые, металлические, без гравировки. Энни не знала, откуда они взялись. Может, из запасов Тринадцатого. Может, Хеймитч раздобыл их где-то сам. Она не спросила. Финник взял кольцо — то, что поменьше, — и поднял её левую руку. Его пальцы чуть дрожали. Она чувствовала это кожей. Он надел кольцо ей на палец — медленно, осторожно, будто боялся сделать больно. Металл был холодный, но быстро нагрелся. Энни взяла второе кольцо. Его рука была тёплой, живой, и она надела кольцо ему на палец — так же медленно. Оно село плотно, как будто всегда там было. — Властью, данной мне Дистриктом-13, — сказал регистратор, — я объявляю вас мужем и женой. Семь минут кончились. Плутарх выключил камеры. Оператор опустил штатив. Люди в форме задвигались, заговорили — обыденно, будто только что не случилось ничего важного. Регистратор закрыл книгу и ушёл. В зале стало тихо. Финник не отпускал её руку. Они стояли у стола, накрытого серым одеялом, и смотрели друг на друга. Мэгс сидела на стуле в углу — она устала и закрыла глаза. Хеймитч стоял у двери, отвернувшись, и вертел в пальцах незажжённую сигарету. — Пойдём, — сказал Финник. Он отвёл её в свою комнату. Это была такая же каморка, как все в Тринадцатом: бетон, койка, стол, лампа. На столе лежала его старая куртка — та самая, из Дистрикта-4, с пятном на локте. На спинке стула висела сумка. Больше ничего. Они сели на койку. Финник стянул китель и остался в рубашке — простой, серой, с закатанными рукавами. Он выглядел усталым. Очень усталым. Но когда он смотрел на неё, усталость отступала. — У меня кое-что есть, — сказал он. Он полез в карман кителя и достал верёвочку. Ту самую. С морским узлом на конце, чуть растрепавшимся. Она была сухая — он, должно быть, сам её высушил, — и пахла солью, как всегда. — Это твоё, — сказал он. — Когда меня вытащили с арены, она была у меня. Не знаю, как. Может, выпала у тебя, когда… — он осёкся. — В общем, она была у меня. Всё это время. Энни взяла верёвочку. Узел лёг в ладонь, как старый друг. — Ты сохранил её, — сказала она. — Я не мог иначе. Она сжала верёвочку в кулаке. Потом посмотрела на него. — Ты сказал, что заберёшь, когда вернёшься. Финник улыбнулся — грустно, уголком рта. — Я вернулся. — Нет. — Она покачала головой. — Ты ещё не вернулся. Ты здесь, но ты ещё не вернулся. Он понял. Она видела, как он понял — по тому, как изменилось его лицо. Как ушла улыбка. — Ты уходишь, — сказала она. — Я знаю. Финник молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было то, что она уже видела раньше. То, что он прятал за улыбками и разговорами о погоде. Правда, которую он не мог сказать. — Когда? — спросила она. — Сегодня. Энни кивнула. Она не спросила куда. Она знала. Капитолий. Штурм. Последний бой, о котором говорили в коридорах Тринадцатого шёпотом. — Я не буду обещать, что вернусь, — сказал Финник. — Ты знаешь. — Знаю. — И ты знаешь, что я хочу остаться. — Знаю. Он взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплые, сухие, и она чувствовала, как они чуть подрагивают. Он смотрел на неё — долго, очень долго, — будто запоминал каждую чёрточку. Будто это было в последний раз. — Я люблю тебя, — сказал он. Она слышала это впервые. За все четыре года он не говорил этих слов. Он показывал — поступками, молчанием, тем, как возвращался, тем, как мыл руки и не рассказывал, — но не говорил. А сейчас сказал. Сейчас, когда у них было, может быть, полчаса. — Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала. Он поцеловал её в лоб. Долго, закрыв глаза. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его руки на своих плечах. Они сидели так, держась за руки, и верёвочка лежала у неё на коленях. Они не говорили. Им не нужно было. Потом в дверь постучали. Три удара. Чётких, металлических. — Сбор через пять минут, — сказал голос из коридора. Финник не пошевелился. Он продолжал держать её за руки. — Тебе нужно идти, — сказала Энни. — Знаю. Он не двигался. — Финник. — Знаю. Он встал. Медленно, будто каждая мышца сопротивлялась. Отпустил её руки — сначала одну, потом другую. Надел китель. Застегнул пуговицы. Взял сумку со стула. Энни смотрела на него с койки. Она не плакала. Она сжимала в кулаке верёвочку и смотрела, как он собирается. Он подошёл к двери. Остановился. Повернулся. И улыбнулся. Той самой улыбкой. Для камер. Для всего мира. Улыбкой, которую она ненавидела и любила одновременно, — потому что она означала, что он держится. Что он делает то, что должен. Что он ещё жив. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на неё — один раз, долго, — улыбнулся и вышел. Дверь закрылась. Энни осталась одна. В комнате было тихо. Лампа гудела под потолком. Вентиляция дышала где-то в стенах. Она сидела на койке, сжимая в кулаке верёвочку с морским узлом, и слушала шаги. Шаги удалялись по коридору — чёткие, размеренные. Она слышала их всё тише и тише, пока они не растворились в гуле машин, в голосах, в далёком лязге металла. И когда последний звук исчез, она разжала кулак. Узел лежал на ладони — растрёпанный, солёный, тёплый от её кожи. Тот самый узел, который она училась вязать на крыльце Мэгс. Который он носил на запястье двенадцать лет. Который он отдал ей перед Квартальной бойней и сохранил, когда она потеряла всё остальное. Она поднесла его к лицу. От верёвочки пахло морем. Где-то в глубине базы гудели сирены. Начинался штурм.