Квартальная бойня

Экран над площадью засветился за минуту до начала. Энни стояла в третьем ряду, между Финником и Мэгс, и смотрела на пустой подиум, где уже переминался с ноги на ногу распорядитель — приезжий, из Капитолия, с неестественно-розовыми волосами и улыбкой, приклеенной к лицу лаком. Камеры нацелились на сцену. Площадь была забита. Весь Дистрикт-4 согнали сюда, к зданию муниципалитета, и теперь люди стояли плечом к плечу. Только победителей огородили бархатным канатом, как экспонаты, и поставили впереди, чтобы камеры могли брать крупный план. Третья Квартальная бойня. Победители против победителей. Когда президент Сноу объявил правила месяц назад, в Деревне Победителей никто не сказал ни слова. Финник просто вышел на крыльцо и стоял там, пока не стемнело. Мэгс перебирала верёвки. Энни сидела у окна и считала волны. Теперь они стояли под палящим солнцем, и распорядитель уже тянул руку к шару. Шар был один. В Дистрикте-4 осталось четверо живущих победителей, не считая Мэгс. Четыре бумажки в огромной стеклянной сфере, и каждая — смертный приговор, если ты не Финник Одэйр, который выживет на любой арене. Или если ты не Энни Креста, которая не выживет ни на какой. Распорядитель запустил руку в шар. Бумажки зашуршали — звук был тихий, но микрофоны разнесли его по всей площади. Финник стоял слева. Она чувствовала его плечо — он придвинулся ближе, почти касаясь. Мэгс стояла справа, прямая, как мачта, и смотрела перед собой. Распорядитель вытащил бумажку. Развернул — медленно, с наслаждением. Камеры наехали ближе. — Энни Креста. Имя ударило, как вода. Сначала была тишина — та особая тишина, которая наступает, когда тысяча человек одновременно задерживает дыхание. Потом кто-то в задних рядах охнул. Энни не двигалась. Она стояла и смотрела на распорядителя, который улыбался ей с экрана. Его рот всё ещё шевелился, но звук пропал. Остался только гул. Площадь качнулась. Вода — мутная, зеленоватая — поднималась от земли и заливала бетон. Она прибывала медленно, как тогда, когда шлюзы открылись и выхода не стало. Где-то закричала чайка. Энни дёрнулась. Пальцы вцепились в подол платья. Финник что-то сказал. Она не слышала. Она видела только его руку, которая легла ей на локоть, и верёвочку на запястье. А потом Мэгс шагнула вперёд. Энни не поняла этого сразу. Она увидела движение сбоку — серое платье, сгорбленная спина, — и решила, что Мэгс просто пошатнулась. Старуха едва ходила. В прошлом году у неё отнялась левая сторона лица. Она не могла шагнуть вперёд. Но она шагнула. Прошла под бархатным канатом и двинулась к сцене. Толпа расступилась. Камеры метнулись к ней. Мэгс поднялась на подиум. Распорядитель замер с открытым ртом. Но Мэгс уже стояла рядом с ним — маленькая, сухая, с узловатыми пальцами, которые всё ещё перебирали невидимую верёвку. Она протянула руку к микрофону. — Я, — сказала она. Голос был хриплый, низкий, почти нечеловеческий. — Я. Вместо. Распорядитель моргнул. Его улыбка на секунду съехала, но тут же вернулась на место. — О! — воскликнул он в микрофон. — Какая трогательная сцена! Мэгс, старейшая победительница Дистрикта-4, вызывается добровольцем! Это разрешено правилами! Энни смотрела на сцену. Воздух стал густым, как вода. Она видела Мэгс — её прямую спину, её руки, которые наконец перестали перебирать верёвку и просто висели вдоль тела. — Нет, — сказала Энни. Голос прозвучал тихо. — Нет! Она рванулась вперёд. Финник поймал её. Его руки сомкнулись у неё на плечах — крепко, но не грубо, — и остановили. — Энни, не надо. — Она не может! — Энни смотрела на сцену, на Мэгс, которая уже спускалась по ступенькам в сопровождении миротворцев. — Ей восемьдесят лет, она не выживет! — Энни. Он развернул её к себе. Его лицо было близко, и она увидела то, чего не видела никогда. Страх. Настоящий, голый страх. Финник Одэйр боялся. — Ты не можешь, — сказал он тихо. — Если ты выйдешь на сцену, они используют это. Против неё. Против меня. Энни смотрела на него. Площадь вокруг них гудела. Мэгс уже стояла в огороженном секторе для трибутов. Она не смотрела на них. — Это её решение, — сказал Финник. — Ты слышишь? Её. Энни перестала вырываться. Она стояла, вцепившись пальцами в его рукав, и смотрела на Мэгс. Старуха не обернулась. Финник отпустил её плечи. — Мне нужно идти, — сказал он. Энни подняла голову. — Что? — Мужская часть жатвы. Она забыла. Совсем забыла, что шар с женскими именами — только первый. Финник смотрел на неё. Верёвочка на его запястье намокла насквозь. — Я вернусь, — сказал он. Это была ложь. Она знала. Он знал. Распорядитель уже запустил руку во второй шар. — Финник Одэйр. Конечно. Толпа взревела — не от радости, от ужаса. Финник Одэйр, четырнадцатилетний победитель, любимец Капитолия, которого продавали двенадцать лет, — теперь его отправляли на арену. Он не вздрогнул. Просто кивнул — коротко, себе — и пошёл к сцене. Поднялся на подиум, встал рядом с распорядителем и улыбнулся. Той самой улыбкой. Для камер. Энни смотрела на него с площади. Она не могла пошевелиться. Ноги приросли к бетону. Вода отступила, но вместо неё пришла пустота. Всё, чего они боялись, случилось сразу. Она шла домой одна. Финника увели сразу после церемонии. Мэгс увезли в здание муниципалитета. Хеймитч шёл рядом с Энни, но молчал. У поворота на Деревню Победителей он остановился. — Мне нужно в порт, — сказал он глухо. Энни кивнула, не глядя на него. Он постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, но не добавил. Просто развернулся и пошёл обратно. Дом встретил её тишиной. Она вошла, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В гостиной было пусто. На столе стояли две кружки — она и Финник пили чай перед выходом. Она не стала убирать кружки. Прошла к окну и села на подоконник. Море за холмом шумело — ровно, тяжело. Она смотрела на него и не видела. Финник вернулся через час. Она услышала его шаги на крыльце. Дверь открылась. Он вошёл, остановился в проёме гостиной. — Энни. Она повернулась. Он выглядел так, будто его только что вынули из-под пресса. Плечи опущены, под глазами тени. В руке он сжимал какую-то бумагу. — Мэгс? — спросила Энни. — Держится. — Он прошёл в комнату и сел на стул. — Ей дали комнату в муниципалитете. Я пытался поговорить, но она… — он осёкся. — Она не хочет. — Она знает, что делает. — Знает. Они замолчали. Море шумело за окном. Ветер поднялся — к вечеру обещали шторм. — Завтра в семь, — сказал Финник. — Поезд до Капитолия. — Не надо. Он замолчал. Смотрел на неё, вертя в пальцах верёвочку. — Я не хочу знать расписание, — сказала Энни. — Я хочу, чтобы ты просто посидел здесь. Сейчас. Финник отложил бумагу. Он смотрел на неё, и она видела, как в нём борются десятки слов. — Я не знаю, что сказать, — произнёс он наконец. — Вот и не говори. Она встала с подоконника и подошла к нему. Села на стул напротив — близко, колени почти касались. — Когда ты уйдёшь, — сказала она, — Капитолий придёт за мной. Финник поднял голову. — Энни… — Не перебивай. Я знаю, что я — рычаг. Пока ты на арене, пока ты жив, они будут держать меня, чтобы ты делал то, что они скажут. Она говорила спокойно — слишком спокойно для того, что говорила. — Я не хочу, чтобы ты тратил последний вечер на ложь. Я хочу, чтобы ты сказал правду. Финник молчал. Он смотрел на неё, и лицо у него менялось — слой за слоем. Улыбка для камер. Спокойствие для спонсоров. Уверенность для неё. Всё это уходило, и под ними оставалась только усталость. И страх. — Если они придут за тобой, — сказал он тихо, — я не смогу тебя защитить. — Я знаю. — Если со мной что-то случится, они всё равно тебя заберут. Он не договорил. Энни взяла его за руку. Пальцы у него были холодные, хотя в доме было тепло. — Я справлюсь, — сказала она. Он посмотрел на неё. В глазах стояло то, чего она никогда не видела, — слёзы. Финник Одэйр, который улыбался под дулами камер, который выходил на арену в четырнадцать и возвращался с окровавленным трезубцем, — он сидел перед ней и не мог сдержать слёз. — Ты не должна справляться, — сказал он. — Ты заслуживала другой жизни. — Я не хочу другой. Она сказала это и поняла, что это правда. Потому что в той жизни не было бы его. — Я хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она. — Это единственное, чего я хочу. Финник вытер глаза — быстро, зло. — Я попробую. — Этого достаточно. Он снял с запястья верёвочку. Мокрую, растрёпанную, с узлом, который он завязал ещё в четырнадцать лет. Протянул ей. — Держи. Я заберу, когда вернусь. Энни взяла верёвочку. Пальцы сомкнулись вокруг узла. — Я буду ждать, — сказала она. Он ничего не ответил. Просто сидел, держа её за руку, и за окном начинался шторм. Утром она стояла на пирсе и смотрела, как автобус увозит победителей. Дождь прекратился, но ветер остался. Море было серое, неспокойное. Автобус выехал с площади и покатил по шоссе. Энни видела, как он уменьшается, и продолжала стоять. Она не махала. Не плакала. Просто стояла, пока автобус не скрылся за поворотом. Верёвочка была зажата в кулаке. Две недели. Она не выходила из дома. Не подходила к окну. Сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и вязала узел. Один и тот же. Развязывала и завязывала снова. Прядь, петля, оборот, протянуть. Трансляций она не смотрела. Экран в гостиной стоял тёмный. Она знала, что там происходит, и не включала. На пятый день пришёл Хеймитч. Она услышала стук в дверь и не пошевелилась. Он постучал ещё раз, потом вошёл сам — дверь была не заперта. Энни услышала его шаги в прихожей, потом в гостиной. — Креста. Она не ответила. Пальцы продолжали двигаться. Хеймитч прошёл в комнату и сел на стул — тот самый, где две недели назад сидел Финник. Он был трезвее обычного. — Я принёс новости, — сказал он. Энни подняла голову. — Он жив? — Жив. Она выдохнула. Не заметила, что не дышала. — Мэгс? Хеймитч отвёл взгляд. Энни поняла. Она не спросила, как. Не спросила, когда. Просто кивнула и снова опустила глаза на верёвочку. — Он держится, — сказал Хеймитч. — Спонсоры шлют подарки, он в альянсе, пока всё нормально. — Пока. — Да. Пока. Они замолчали. — Это всё? — спросила Энни. Хеймитч помедлил. — Нет, — сказал он. — Не всё. Она посмотрела на него. Он сидел, ссутулившись, и вертел в пальцах незажжённую сигарету. — Есть кое-что ещё, — сказал он. — Но я не могу сказать. Энни смотрела на него. Он не отводил взгляда. — Ты знаешь что-то про меня, — сказала она. Хеймитч кивнул. — И ты не можешь сказать. Он снова кивнул. Энни перевела взгляд на верёвочку в своих руках. Узел был затянут до предела. — Тогда зачем ты пришёл? Хеймитч встал. Сунул сигарету в карман. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, чтобы ты знала, что я приходил. Он пошёл к двери. У порога остановился, не оборачиваясь. — Креста, — сказал он глухо. — Когда они придут, не сопротивляйся. Это не поможет. И ушёл. Энни осталась сидеть на полу. Она смотрела на дверь и сжимала в кулаке верёвочку. Когда они придут. Значит, придут. Она не знала, сколько просидела так. За окном стемнело. Ветер стих — шторм уходил в море. Она не зажгла свет. Продолжала вязать узел на ощупь, не глядя. Прядь, петля, оборот, протянуть. Стук в дверь раздался в половине второго ночи. Три удара. Тяжёлых. Не спрашивающих. Энни подняла голову. Она знала этот стук. Никто в Дистрикте-4 не стучал так — никто, кроме миротворцев. Она не встала. Сидела на полу, сжимая в кулаке верёвочку Финника, и смотрела на дверь. За ней — фигуры. Она видела их сквозь матовое стекло: двое, может, трое. Дверь открылась. Замок не был заперт. Ручка повернулась, дверь распахнулась, и в проёме возникли двое миротворцев. Белые шлемы, белые доспехи. — Энни Креста? — спросил первый. Голос был механический. Она не ответила. Смотрела на них снизу вверх, с пола, и в кулаке, стиснутом до боли, лежала верёвочка с морским узлом. Она не закричала. Не стала сопротивляться. Просто поднялась — медленно, с трудом — и пошла к двери. Верёвочка была зажата в правой руке. Узел впивался в ладонь. Миротворцы расступились. За порогом была ночь. Ветер снова поднимался — завтра опять будет шторм. Энни шагнула через порог. Пальцы стиснули верёвочку.