Глава 6

Утро начинается с прикосновения. Наруто ещё спит, свернувшись на подушке у изголовья, когда пальцы Саске касаются его плеча. Не грубо. Просто касаются — и остаются лежать, тёплые, тяжёлые, пока тело Наруто медленно возвращается из темноты. В покоях тихо. За шёлковыми ширмами, за высокими окнами — серый рассвет, ещё без солнца, ещё без красок. Вода в купальне уже налита. Слуги успели разжечь очаги, принести полотенца, расставить масла. Наруто слышит всё это краем сознания, но не шевелится. Он ждёт. — Подъём, — говорит Саске. Голос низкий, ровный, без приказа. Просто слово, с которого начинается день. Наруто открывает глаза. Потолок над ним — золотая роспись, тёмные балки, знакомые до последней трещинки. Он выдыхает и сползает с кровати на четвереньки. Каменный пол холодит ладони, колени. Ночное кольцо — лёгкое, с гладким камнем — сдвигается при движении, и по низу живота проходится короткая, знакомая боль. Наруто не издаёт ни звука. Он опускает голову и ждёт, пока Саске пристегнёт поводок. — В купальню. Щелчок карабина. Натяжение. Наруто ползёт следом, сосредоточенный на том, чтобы не отставать, не дёргать, не зацепиться. Коридор ещё полупустой, только где-то впереди мелькает край одежды слуги, исчезающий за поворотом. Пол тёплый — покои протопили, — но под коленями всё равно камень, гладкий, отполированный бесчисленными шагами. В купальне пар. Он поднимается от воды густыми слоями, размывает очертания стен, делает воздух влажным и тяжёлым. Наруто забирается в бассейн, встаёт на четвереньки, опускает голову. Вода горячая, почти обжигающая. Она смыкается вокруг его запястий, коленей, бёдер, и тело расслабляется помимо воли. Саске садится на край бассейна. Наруто слышит, как он закатывает рукава, как мыло трётся между ладонями, как шёлк одежд касается камня. Эти звуки — часть утра, такая же, как свет за окнами, как пар, как тяжесть ночного кольца. — Не напрягайся, — говорит Саске. Наруто старается. Он расслабляет плечи, опускает поясницу, позволяет голове упасть ниже. Пальцы Саске ложатся на его спину — сначала на лопатки, потом ниже, по позвоночнику, по бокам. Движения широкие, неторопливые. Пена стекает по рёбрам, щекочет кожу. Саске моет его так, как моют вещь, которую не хотят повредить: тщательно, но без лишней нежности. Его руки знают это тело — каждый изгиб, каждую впадину, каждую кость. Они скользят по пояснице, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, обходя ссадины, но не избегая их. Мыло попадает на раздражённую кожу, и Наруто шипит сквозь зубы. — Терпи. Наруто терпит. Он смотрит в каменный бортик, на тёмные потёки, и считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пальцы Саске раздвигают его ноги. Наруто не сопротивляется. Он приподнимает таз, помогая, и задерживает дыхание. Мыло щиплет — всегда щиплет, — но сегодня боль не острая, а приглушённая, как будто вчерашняя порка выжгла из нервов лишнюю чувствительность. Саске моет вокруг кольца, не касаясь иглы, и его движения осторожны, почти бережны. Потом он набирает пену на пальцы и начинает промывать уретру. Боль отзывается — не бьёт, а ноет, растекается по низу живота, отдаёт в поясницу. Наруто дышит часто, но не издаёт ни звука. Он думает о том, что будет дальше, о том, что Саске сказал вчера: «Всё начнётся заново». Это не обещание. Это констатация. — Выше. Наруто приподнимается ещё. Саске смывает пену чистой водой, вытирает его насухо — особенно тщательно между ног, в складках, вокруг кольца. Грубая ткань касается раздражённой кожи, и жжение поднимается волной, но Наруто не двигается. Он лежит на четвереньках, опустив голову, и ждёт. — Клизма. Он знает, что это значит. Ложится на скамью, на спину, раздвигает ноги. Камень холодит спину, но он не вздрагивает. Саске садится между его колен, и Наруто слышит, как он готовит всё необходимое: бутыль с маслом, тонкая трубка, полотенце. Эти звуки тоже стали привычными, как стук сердца, как дыхание. Саске смазывает трубку, раздвигает складки, нащупывает уретру. Наруто смотрит в потолок, на тёмные балки, и старается дышать ровно. Первое прикосновение холодное. Потом — давление. Трубка входит, медленно, неумолимо, и Наруто задерживает дыхание. — Дыши. Наруто выдыхает. Вода вливается внутрь, растягивает, наполняет, и с ней приходит знакомая тяжесть, знакомая боль. Он сжимает пальцы в кулаки, но не издаёт ни звука. Саске держит трубку неподвижно, и его свободная рука ложится на живот Наруто — чуть ниже пупка, — надавливает, помогая воде распределиться. — Терпи. Наруто терпит. Он смотрит в потолок, на тёмные балки, и считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Когда Саске вынимает трубку, Наруто выдыхает с облегчением. Он встаёт на четвереньки, и вода выливается из него, собирается в каменном жёлобе. Саске вытирает его, снова тщательно, снова нежно, и Наруто чувствует, как его тело расслабляется, как боль отступает, оставляя после себя только лёгкое жжение. — Кольцо. Он поднимает Наруто на руки, укладывает на скамью, на спину. Ноги разведены, руки вдоль тела. Наруто смотрит в потолок и ждёт. Саске садится между его колен, открывает шкатулку. Слышно, как он перебирает кольца, выбирая. — Сегодня дневное, — говорит он. — С гербом. Наруто не отвечает. Он знает это кольцо — тяжёлое, с императорским веером на тёмном серебре. Оно всегда причиняет боль, когда его надевают. Саске снимает ночное, и Наруто стонет сквозь зубы, когда игла выходит из прокола. Потом Саске примеривает дневное, фиксирует клитор, подводит иглу. Наруто не закрывает глаза. Он смотрит, как металл касается плоти, как надавливает. Боль приходит не сразу, а по мере того, как игла раздвигает заживший, но всё ещё чувствительный прокол. Наруто не отводит взгляда. Он смотрит в глаза Саске, пока игла входит, пока кольцо проворачивается, пока замок защёлкивается с тихим щелчком. Саске выпрямляется. Он смотрит на Наруто, на кольцо, на то, как тёмное серебро лежит на набухшей плоти, и в его глазах мелькает удовлетворение. Саске наносит мазь — прохладную, густую, с запахом мяты, — и его пальцы двигаются медленно, осторожно, обходя ссадины, втирая мазь в раздражённую кожу. Наруто чувствует, как прохлада растекается по низу живота, как боль отступает. Он лежит неподвижно, глядя в потолок, и позволяет себе просто дышать. — Встань, — говорит Саске. — На четвереньки. Наруто сползает со скамьи. Дневное кольцо тяжелее ночного, и при каждом движении оно слегка раскачивается, оттягивая клитор, усиливая боль. Но Наруто уже привык. Он встаёт на четвереньки, поднимает голову, и Саске пристёгивает поводок. — В сад, — говорит Саске. Они идут через коридоры. Солнце уже поднялось, и свет льётся в окна, ложится на каменный пол длинными золотыми полосами. Наруто ползёт следом за Саске, стараясь не отставать. Вчерашние ссадины трутся друг о друга, и каждое движение отдаётся жжением. Но он не скулит. Он не просит. Он просто ползёт. Сад встречает их прохладой и запахом влажной земли. Здесь тихо. Где-то за деревьями перекликаются птицы, где-то журчит вода в каменном жёлобе. Саске останавливается у скамьи под старой сакурой и отстёгивает поводок. — Можешь двигаться, — говорит он. — Но не отходи далеко. — Да, господин. Наруто остаётся на четвереньках. Он знает это место — здесь они бывали раньше, в первые недели, когда Саске ещё не был императором. Он ползёт по траве, которая щекочет ладони, и останавливается у куста с мелкими белыми цветами. Запах сладкий, густой. Наруто наклоняет голову, вдыхает, и на секунду боль от кольца отступает. Потом он слышит звук. Скулёж. Тонкий, прерывистый, идущий откуда-то из-за кустов. Наруто замирает, прислушивается. Скулёж повторяется — жалобный, зовущий. Он не думает. Он ползёт на звук, раздвигая листья, и видит его: щенка. Маленького, рыжего, с грязной шерстью и поджатым хвостом. Щенок смотрит на него круглыми тёмными глазами и снова скулит. Наруто протягивает руку. Щенок отшатывается, но не убегает. Наруто замирает, ждёт. Потом щенок делает шаг вперёд, обнюхивает его пальцы, и Наруто чувствует, как маленький влажный нос касается его кожи. Он гладит щенка по голове, по грязной шерсти, по дрожащему боку. Щенок тычется мордой в его ладонь и затихает. Где-то далеко — голос. Саске зовёт его. Наруто не слышит. Он гладит щенка, смотрит, как тот прижимается к его руке, и в груди у него что-то тёплое, что-то, о чём он не думал с тех пор, как его привезли во дворец. — Наруто. Голос ближе. В нём — сталь. Наруто вздрагивает, оборачивается. Саске стоит у кустов, смотрит на него, и в его лице нет ни тени того спокойствия, что было утром. Только холод. Только сосредоточенность. Щенок срывается с места и убегает. Наруто смотрит ему вслед, потом опускает голову. Он знает, что произошло. Он не слышал зова. Он отвлёкся. Он нарушил. — Простите, господин, — говорит он. — Я виноват. Саске не отвечает. Он стоит над Наруто, и тишина между ними густая, как вода. Потом он пристёгивает поводок к дневному кольцу. — За мной. Они идут через сад, через коридоры, и Наруто ползёт следом, опустив голову. Он знает, куда они идут. Комната наказаний. Он был там один раз — в тот день, когда впервые вздрогнул при смене кольца, — и помнит каждый камень, каждую балку, каждый запах. Пахнет там железом и старым деревом. И розгами. Дверь открывается. Саске входит первым, и Наруто ползёт следом, не поднимая головы. Комната маленькая, без окон. В центре — деревянная рама с ремнями, у стены — стол, на столе — розги. Наруто видит их краем глаза: длинные, гибкие, тёмные от времени. Он сглатывает. — На раму, — говорит Саске. Наруто подползает к раме. Саске привязывает его — запястья к верхней перекладине, лодыжки к нижним, — и ремни врезаются в кожу, фиксируя тело в позе, которая открывает всё. Наруто стоит на четвереньках, раздвинув ноги, и чувствует, как прохладный воздух касается его вагины, как дневное кольцо оттягивает клитор. Он дышит часто, но не просит. Он знает, что заслужил. Саске берёт розгу. Наруто слышит, как она свистит в воздухе, когда Саске пробует её. Потом — тишина. Короткая, тяжёлая. — Ты знаешь, за что, — говорит Саске. — Да, господин. — Наказание будет долгим. — Да, господин. Первый удар приходится по внутренней стороне бедра. Боль вспыхивает, растекается по коже, и Наруто вздрагивает, но не издаёт ни звука. Второй удар — по второй ноге. Третий — по вагине, прямо по кольцу, и Наруто кричит. Коротко, сдавленно, сквозь зубы. Боль острее, чем он помнил. Она бьёт по клитору, по набухшей плоти, по уретре, и от неё темнеет в глазах. Саске не останавливается. Розга свистит снова и снова, и удары ложатся на вагину, на уретру, на внутреннюю сторону бёдер, на нежную кожу между ног. Наруто кричит. Слёзы текут по лицу, смешиваются с потом, и он чувствует, как тело дрожит, как ремни врезаются в запястья, как боль превращается в что-то сплошное, неразделимое, в стену, о которую он бьётся с каждым ударом. Он не просит остановиться. Он кричит, но не просит. Он знает, что заслужил. Он не слышал зова. Он отвлёкся. Он нарушил. Удары продолжаются. Розга ложится на уретру, и боль взрывается — такая острая, что Наруто выгибается, натягивая ремни. Он слышит собственный крик, но не узнаёт его. Тело бьётся в раме, и боль не утихает, а растёт, расползается, заполняет всё. Кровь. Он чувствует её — тёплую, влажную, стекающую по внутренней стороне бедра. Саске не останавливается. — Выдержу, — говорит Наруто. Шёпотом, сквозь слёзы, сквозь боль. — Выдержу. Саске слышит. Он не отвечает, но Наруто чувствует, как меняется ритм ударов. Они становятся медленнее, тяжелее. Розга ложится точно, без размаха, и каждый удар — как приговор. Наруто кричит, но не просит. Он держится. Он знает, что должен. Когда Саске останавливается, Наруто не сразу понимает. Он висит на ремнях, дрожа всем телом, и слышит собственное дыхание — рваное, всхлипывающее. Между ног у него всё горит. Кровь стекает по бёдрам, капает на пол. Он не смеет пошевелиться. Саске откладывает розгу. Он подходит, отвязывает ремни, и Наруто падает на каменный пол, не в силах удержаться на четвереньках. Он лежит, прижавшись щекой к холодному камню, и дышит. Боль пульсирует в вагине, в уретре, в клиторе, и каждый удар сердца отдаётся в ранах. Саске садится рядом. Он открывает банку с мазью, и Наруто слышит, как она открывается, как Саске набирает мазь на пальцы. Потом — прикосновение. Прохладное, осторожное. Саске обрабатывает раны, и его пальцы дрожат. Наруто чувствует эту дрожь, но не поднимает головы. Он лежит, прижавшись к полу, и впервые за день позволяет себе всхлипнуть. Саске не говорит ни слова утешения. Он молчит, но не уходит. Его пальцы скользят по израненной плоти, нанося мазь, и в этой осторожности — больше, чем в словах. Наруто всхлипывает снова. Слёзы текут по лицу, собираются в лужицу на камне. — Больно, — говорит он. Это не просьба. Просто констатация. Саске не отвечает. Он продолжает обрабатывать раны, и его пальцы двигаются медленно, осторожно, как будто он боится причинить ещё больше боли. Наруто лежит, не шевелясь, и чувствует, как мазь холодит разорванную кожу, как боль постепенно отступает, оставляя после себя пустоту. Потом Саске поднимает его. Наруто не может ползти — ноги не слушаются, — и Саске несёт его через коридоры, прижимая к груди. Наруто слышит его сердцебиение — ровное, спокойное, — и от этого звука боль становится тише. Он закрывает глаза. В купальне Саске опускает его в воду. Горячую, но не обжигающую. Наруто стонет, когда вода касается ран, но не отстраняется. Саске моет его сам — без мыла, без клизмы, просто тёплой водой, — и его руки двигаются осторожно, как будто Наруто может рассыпаться. Он смывает кровь, смывает пот, смывает слёзы. Наруто лежит в его руках, не в силах даже поднять голову. — Кольцо, — говорит Саске. Наруто не отвечает. Он лежит на скамье, раздвинув ноги, и смотрит в потолок. Саске снимает дневное кольцо, и боль от выходящей иглы — короткая, резкая — заставляет Наруто вздрогнуть. Потом Саске надевает ночное, лёгкое, и это тоже больно, но уже по-другому. Не так остро. Как будто тело устало сопротивляться. Саске не убирает руку. Его пальцы лежат на кольце, на израненной плоти, и Наруто чувствует их тепло. Саске наносит мазь ещё раз, и его движения медленны, как будто он не хочет заканчивать. — Ты заслужил, — говорит он. Наруто не отвечает. Он лежит, глядя в потолок, и слёзы снова текут по лицу. Не от боли. От чего-то другого. От того, что Саске здесь. Что он не ушёл. Что он держит его. Саске несёт его в покои. Наруто лежит у него на руках, прижавшись щекой к его груди, и чувствует, как его тело расслабляется. В покоях темно. Саске кладёт его на кровать, на подушку, и Наруто лежит, не в силах пошевелиться. Боль в вагине пульсирует, отдаёт в поясницу, в бёдра, но теперь она кажется далёкой, приглушённой. — Повернись, — говорит Саске. Наруто поворачивается. Саске садится на кровать, и Наруто кладёт голову ему на колени. Он не просил разрешения. Он просто сделал это, потому что не мог иначе. Саске не отстраняется. Его пальцы ложатся на голову Наруто, гладят по волосам, по затылку, по шее. Наруто плачет. Он не сдерживается. Слёзы текут по щекам, впитываются в ткань кимоно Саске, и он чувствует, как его тело сотрясается от рыданий. Он не знает, почему плачет. Боль есть — всегда есть, — но сейчас слёзы не о ней. Он плачет от облегчения. От того, что всё закончилось. От того, что Саске здесь. — Наказание закончилось, — говорит Саске. Голос у него тихий, почти неслышный. Наруто слышит эти слова, и они оседают в нём, как тёплая вода. — Да, господин. — Ты виноват был. — Да, господин. Саске гладит его по волосам. Пальцы скользят по затылку, по шее, заправляют прядь за ухо. Наруто закрывает глаза. Он чувствует, как боль в вагине пульсирует в такт его дыханию, как слёзы высыхают на щеках, как тепло Саске обволакивает его. — Я не уйду, — говорит Саске. Наруто не отвечает. Он лежит на коленях Саске, чувствуя, как его пальцы перебирают пряди волос, и впервые за день не чувствует страха. Только боль. Только тепло. Только тишину. Он закрывает глаза. Пальцы Саске медленно перебирают пряди волос, и боль в вагине пульсирует в такт его дыханию. Наруто засыпает.