Глава 5

Утро начинается с тишины. Наруто просыпается от того, что подушка под щекой уже не тёплая — Саске поднялся раньше, как всегда, бесшумно, не потревожив его. За окнами, за плотными шёлковыми ширмами, — серый утренний свет, и в нём пылинки висят неподвижно, как взвесь в воде. Наруто лежит на боку, подтянув колени к груди, и слушает. Где-то далеко, в глубине покоев, — шаги. Много шагов. Слуги уже разожгли купальню, уже принесли воду, уже разложили полотенца. Он знает этот звук, как знает собственное дыхание. Кольцо — ночное, лёгкое, с гладким камнем — напоминает о себе при каждом вдохе. Не больно. Даже почти привычно. Наруто не шевелится. Он ждёт. Дверь открывается без скрипа. Саске входит, и Наруто слышит его шаги — тихие, но уверенные, — слышит, как шёлк одежд трётся о шёлк, как дверь закрывается за спиной. Он не поднимает головы. Он ждёт, пока хозяин подойдёт. — Проснулся, — говорит Саске. Голос у него низкий, ровный, как всегда по утрам. В нём нет ни тепла, ни холода. Просто констатация. — Да, господин. — Вниз. Наруто сползает с кровати. Тело отзывается болью — не острой, а той, что накопилась за годы: колени, ладони, поясница. Он опускается на четвереньки, и каменный пол холодит кожу. Саске стоит над ним, и Наруто видит его ноги, край тёмного кимоно, слышит, как звякает поводок. — В купальню. Поводок пристёгивается к ночному кольцу. Натяжение лёгкое, но Наруто чувствует, как игла сдвигается внутри прокола, и на секунду задерживает дыхание. Потом выдыхает. Медленно. Через нос. Они идут через коридор. Пол уже тёплый — покои протопили, — но под коленями всё равно ощущается камень: гладкий, отполированный тысячами шагов. Наруто ползёт следом за Саске, сосредоточенный на том, чтобы не отставать, не дёргать поводок, не зацепиться. Вчерашняя порка оставила после себя не только ссадины, но и глубокую, разлитую по низу живота тяжесть. Он чувствует её при каждом движении. В купальне всё готово. Вода налита, пар поднимается от поверхности, и в этом пару очертания каменных стен кажутся мягкими, размытыми. Наруто забирается в бассейн, встаёт на четвереньки, опустив голову. Вода смыкается вокруг его коленей и запястий, горячая, почти обжигающая. Он закрывает глаза. Саске садится на край бассейна. Он закатывает рукава, берёт мыло, растирает его между ладонями. Наруто слышит этот звук — влажный, вязкий, — и заранее морщится. Мыло щиплет. Оно всегда щиплет. Особенно там, где кожа ещё не зажила после вчерашнего. — Не напрягайся, — говорит Саске. Наруто старается. Он расслабляет плечи, опускает поясницу, позволяет голове упасть ниже. Пальцы Саске ложатся на его спину — сначала на лопатки, потом ниже, по позвоночнику, по бокам. Движения широкие, неторопливые. Пена стекает по рёбрам, щекочет кожу. Саске моет его так, как моют вещь, которой дорожат: тщательно, но без лишней нежности. Его руки знают каждый изгиб этого тела, каждую впадину, каждую кость. Они скользят по пояснице, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, обходя ссадины, но не избегая их. Мыло попадает на раздражённую кожу, и Наруто шипит сквозь зубы. — Терпи, — говорит Саске. Наруто терпит. Он смотрит в каменный бортик, на тёмные потёки, и считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пальцы Саске раздвигают его ноги. Наруто не сопротивляется. Он лишь немного приподнимает таз, помогая, и задерживает дыхание. Мыло щиплет. Оно всегда щиплет. Но сегодня боль не острая, а приглушённая, как будто вчерашняя порка выжгла из нервов лишнюю чувствительность. Саске моет вокруг кольца, не касаясь иглы, и его движения осторожны, почти бережны. — Выше, — говорит он. Наруто приподнимается ещё. Саске набирает пену на пальцы и начинает промывать уретру. Боль отзывается — не бьёт, а ноет, растекается по низу живота, отдаёт в поясницу. Наруто дышит часто, но не издаёт ни звука. Он думает о том, что будет дальше, о том, что Саске сказал вчера: «Всё начнётся заново». Это не обещание. Это констатация. И Наруто принимает её. Саске вынимает палец, смывает пену чистой водой. Потом вытирает Наруто насухо — особенно тщательно между ног, в складках, вокруг кольца, — и грубая ткань касается раздражённой кожи, причиняя почти невыносимое жжение. Наруто не двигается. Саске отстёгивает поводок. Наруто вылезает из бассейна, встаёт на четвереньки на тёплом каменном полу. Вода стекает с него, собирается в лужицы у коленей. — Клизма, — говорит Саске. Наруто знает, что это значит. Он ложится на скамью, на спину, раздвигает ноги. Камень холодит спину, но он не вздрагивает. Саске садится между его колен, и Наруто слышит, как он готовит всё необходимое: бутыль с маслом, тонкая трубка, полотенце. Эти звуки тоже стали привычными. Саске смазывает трубку, раздвигает складки, нащупывает уретру. Наруто смотрит в потолок, на тёмные балки, и старается дышать ровно. Первое прикосновение холодное. Потом — давление. Трубка входит, медленно, неумолимо, и Наруто задерживает дыхание. — Дыши, — говорит Саске. Наруто выдыхает. Вода вливается внутрь, растягивает, наполняет, и с ней приходит знакомая тяжесть, знакомая боль. Он сжимает пальцы в кулаки, но не издаёт ни звука. Саске держит трубку неподвижно, и его свободная рука ложится на живот Наруто — чуть ниже пупка, — надавливает, помогая воде распределиться. — Терпи. Наруто терпит. Он смотрит в потолок, на тёмные балки, и считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Когда Саске вынимает трубку, Наруто выдыхает с облегчением. Он встаёт на четвереньки, и вода выливается из него, собирается в каменном жёлобе. Саске вытирает его, снова тщательно, снова нежно, и Наруто чувствует, как его тело расслабляется, как боль отступает, оставляя после себя только лёгкое жжение. — Кольцо, — говорит Саске. Он поднимает Наруто на руки, укладывает на скамью, на спину. Ноги разведены, руки вдоль тела. Наруто смотрит в потолок и ждёт. Саске садится между его колен, открывает шкатулку. Слышно, как он перебирает кольца, выбирая. — Сегодня дневное, — говорит он. — С гербом. Наруто не отвечает. Он знает это кольцо — тяжёлое, с императорским веером на тёмном серебре. Оно стало его дневным после коронации. Оно всегда причиняет боль, когда его надевают. Саске склоняется ниже, фиксирует клитор, примеривает иглу. Наруто не закрывает глаза. Он смотрит, как игла касается плоти, как надавливает. Боль приходит не сразу, а по мере того, как металл раздвигает заживший, но всё ещё чувствительный прокол. Наруто не отводит взгляда. Он смотрит в глаза Саске, пока игла входит, пока кольцо проворачивается, пока замок защёлкивается с тихим щелчком. Саске выпрямляется. Он смотрит на Наруто, на кольцо, на то, как тёмное серебро лежит на набухшей плоти, и в его глазах мелькает удовлетворение. Саске наносит мазь — прохладную, густую, с запахом мяты, — и его пальцы двигаются медленно, осторожно, обходя ссадины, втирая мазь в раздражённую кожу. Наруто чувствует, как прохлада растекается по низу живота, как боль отступает. Он лежит неподвижно, глядя в потолок, и позволяет себе просто дышать. — Встань, — говорит Саске. — На четвереньки. Наруто сползает со скамьи. Дневное кольцо тяжелее ночного, и при каждом движении оно слегка раскачивается, оттягивая клитор, усиливая боль. Но Наруто уже привык. Он встаёт на четвереньки, поднимает голову, и Саске пристёгивает поводок. — В кабинет, — говорит Саске. Они идут через коридоры. Солнце уже поднялось, и свет льётся в окна, ложится на каменный пол длинными золотыми полосами. Наруто ползёт следом за Саске, стараясь не отставать. Вчерашние ссадины трутся друг о друга, и каждое движение отдаётся жжением. Но он не скулит. Он не просит. Он просто ползёт. В кабинете их уже ждут. Наруто слышит голоса, когда они приближаются к двери, и невольно напрягается. Саске не останавливается. Он толкает дверь, входит, и Наруто ползёт следом, опустив голову. — Брат, — говорит Итачи. Наруто не видит его, но слышит: спокойный, властный голос, который он научился узнавать с первого звука. Итачи сидит в кресле у окна, и Наруто чувствует его взгляд — тяжёлый, оценивающий, — но не поднимает головы. — Итачи, — отвечает Саске. Он проходит к столу, садится, и Наруто устраивается у его ног, на четвереньках, опустив голову. Поводок натянут, но не туго. Наруто лежит неподвижно, стараясь даже не дышать громко. Он слышит, как Саске разворачивает свитки, как Итачи отпивает чай, как за окном ветер трогает листья. — Как он? — спрашивает Итачи. — Выдерживает, — говорит Саске. — Это хорошо. Фаворит должен быть выносливым. Наруто не шевелится. Он слышит, как Итачи ставит чашку на стол, как шёлк его одежд шуршит, когда он наклоняется. — Ты стал мягче с ним, — говорит Итачи. — Я вижу. Саске не отвечает сразу. Наруто слышит, как он откладывает свиток, как его рука опускается на затылок Наруто — не сжимая, просто касаясь. — Он заслужил, — говорит Саске. — Не спорю. Но не забывай, что он — собственность. И что у собственности есть правила. — Я не забываю. Итачи молчит. Потом Наруто слышит, как он встаёт, как его шаги пересекают кабинет, как дверь открывается. — Береги его, — говорит Итачи. — Но не давай ему забыть, кто он. Дверь закрывается. Наруто остаётся лежать у ног Саске, опустив голову, и чувствует, как пальцы хозяина скользят по его волосам, по затылку, по шее. Медленно. Спокойно. — Ты слышал, — говорит Саске. Это не вопрос. — Да, господин. — И что ты думаешь? Наруто молчит. Он не знает, как ответить. Он лежит на холодном полу, у ног императора, и чувствует, как кольцо оттягивает клитор, как боль пульсирует в такт сердцу. Итачи прав. Он — собственность. Но пальцы Саске гладят его по затылку, и это прикосновение говорит о другом. — Я думаю, что я — ваш, — говорит Наруто наконец. — И что это всё, что имеет значение. Саске не отвечает. Он продолжает гладить Наруто по голове, и его пальцы скользят по волосам, по затылку, по шее. Потом он убирает руку и возвращается к свиткам. — Лежи, — говорит он. — И не шуми. Наруто лежит. Он слышит, как Саске разворачивает свитки, как его кисть скользит по бумаге, как за окном ветер трогает листья. Время течёт медленно, как вода в бассейне. Наруто не шевелится. Он смотрит в пол, на тёмные плиты, на тени, которые солнце отбрасывает от стола, и думает о том, что Итачи сказал: «Не давай ему забыть, кто он». Он не забывает. Кольцо не даёт забыть. Но он не может не думать и о другом: о том, как Саске сказал «он заслужил». О том, как его рука опустилась на затылок. О том, как эти слова и это прикосновение осели в нём, как тёплая вода. — Наруто, — говорит Саске. — Да, господин. — Ты помнишь, за что тебя наказали вчера? Наруто напрягается. Он помнит. Он вздрогнул в лавке, когда меняли кольцо. Саске увидел. Саске назвал это слабостью. — Помню, господин. — И сегодня? Ты будешь держаться? — Да, господин. Саске откладывает свиток. Наруто слышит, как он встаёт, как обходит стол, как останавливается над ним. — Подними голову, — говорит он. Наруто поднимает. Саске смотрит на него сверху вниз, и в его лице нет ни гнева, ни раздражения. Только холодная, выверенная сосредоточенность. — Сегодня я не буду тебя наказывать, — говорит Саске. Наруто не сразу понимает. Он смотрит на Саске, на его спокойное лицо, и ждёт продолжения. — Но это не значит, что ты можешь расслабиться. Ты понял? — Да, господин. — Хорошо. Саске наклоняется, и его рука снова ложится на затылок Наруто. Он гладит его по голове, по спине, и Наруто чувствует, как его тело расслабляется, как страх, который всё это время жил в нём, становится тише. — Вечером всё повторится, — говорит Саске. — Мытьё. Клизма. Кольцо. Ты знаешь. — Знаю, господин. — И ты не просишь пощады. — Нет, господин. Саске выпрямляется. Он возвращается к столу, садится, и Наруто снова опускает голову. В кабинете тихо. Только шорох бумаги, только дыхание, только далёкий ветер за окнами. День тянется, как вода. Наруто лежит у ног Саске, не шевелясь, и слушает, как император работает. Приходят чиновники, приносят свитки, уносят распоряжения. Наруто слышит их голоса, но не поднимает головы. Он — часть обстановки, как ковёр, как стол, как тени на полу. И в этом есть странное спокойствие. Когда солнце начинает клониться к закату, Саске откладывает последний свиток. Он встаёт, потягивается, и Наруто слышит, как хрустят его суставы. — Встань, — говорит он. — Пора. Наруто встаёт на четвереньки. Колени затекли, ладони горят, но он не показывает этого. Саске пристёгивает поводок, и они выходят из кабинета. Вечерняя купальня встречает их паром и полумраком. Слуги уже всё приготовили: вода налита, полотенца разложены, масла стоят на каменной скамье. Наруто забирается в бассейн, встаёт на четвереньки, опустив голову. Вода горячая, и он чувствует, как его тело расслабляется, как боль от дневного кольца становится тише. Саске садится на край бассейна. Он закатывает рукава, берёт мыло, растирает его между ладонями. Но сегодня его движения другие. Медленнее. Осторожнее. Он моет Наруто не как вещь, а как что-то более хрупкое, и его пальцы скользят по коже, не торопясь, задерживаясь на спине дольше обычного. Наруто закрывает глаза. Он чувствует, как пена стекает по бокам, как пальцы Саске скользят по позвоночнику, по лопаткам, по бокам. Это не мытьё. Это что-то другое. Что-то, чему Наруто не может подобрать названия. — Тебе больно? — спрашивает Саске. Наруто не сразу отвечает. Он прислушивается к себе. Боль есть — всегда есть, — но сегодня она приглушённая, далёкая, как гул за стеной. — Немного, господин. — Где? — Кольцо. И ссадины. Саске не отвечает. Он продолжает мыть его, и его руки скользят по внутренней стороне бёдер, обходя ссадины, но не избегая их. Потом он раздвигает ноги Наруто, и мыло касается вагины. Наруто шипит сквозь зубы. — Терпи, — говорит Саске. Наруто терпит. Он смотрит в каменный бортик, на тёмные потёки, и считает. Раз. Два. Три. Саске моет его тщательнее, чем утром. Его пальцы скользят по складкам, по уретре, по кольцу, и каждое прикосновение отзывается болью, но Наруто не издаёт ни звука. Он лежит на четвереньках, опустив голову, и позволяет Саске делать то, что тот считает нужным. — Клизма, — говорит Саске. Наруто вылезает из бассейна, ложится на скамью, раздвигает ноги. Саске садится между его колен, и Наруто слышит, как он готовит всё необходимое. Трубка входит, вода наполняет, растягивает, и Наруто сжимает пальцы в кулаки. Но сегодня боль не острая. Сегодня она — как тёплая волна, которая накрывает и отступает. Когда Саске вынимает трубку, Наруто выдыхает. Он встаёт на четвереньки, и вода выливается из него. Саске вытирает его, снова тщательно, снова нежно, и Наруто чувствует, как его тело расслабляется. — Кольцо, — говорит Саске. Наруто ложится на спину. Саске садится между его колен, открывает шкатулку. Наруто слышит, как он перебирает кольца, выбирая. — Ночное, — говорит Саске. — Лёгкое. Наруто не отвечает. Он смотрит в потолок, на тёмные балки, и ждёт. Саске снимает дневное кольцо, и Наруто стонет сквозь зубы, когда игла выходит из воспалённого прокола. Потом Саске надевает ночное — лёгкое, тонкое, — и это тоже больно, но уже по-другому. Не так остро. Как будто тело устало сопротивляться. — Вот так, — говорит Саске. Он не убирает руку. Его пальцы лежат на кольце, на набухшей плоти, и Наруто чувствует их тепло. Саске касается кольца, проворачивает его, и от этого по низу живота растекается боль. Но Наруто не отстраняется. Он лежит неподвижно, глядя в потолок, и чувствует, как пальцы Саске скользят по его коже, гладят, успокаивают. — Ты — мой фаворит, — говорит Саске. Голос у него тихий, почти неслышный. Наруто слышит эти слова, и они оседают в нём, как тёплая вода. — Да, господин. — И ты знаешь, что это значит. — Знаю, господин. Саске наклоняется ниже, и его губы касаются виска Наруто — легко, почти невесомо. Наруто замирает. Он не дышит. Он чувствует это прикосновение, и оно отзывается в нём странным теплом, которое растекается по всему телу. — Вставай, — говорит Саске, выпрямляясь. — Пора спать. Он пристёгивает поводок, и Наруто ползёт следом за ним через коридоры. Вечер уже опустился на дворец, и в окнах — тёмная синева. Наруто ползёт, не отставая, не скуля, и думает о том, что Саске сказал. Фаворит. Это слово теперь — его. Оно вросло в него, как кольцо вросло в плоть. В императорских покоях темно. Саске зажигает светильник, и жёлтый свет ложится на кровать, на покрывало, на подушки. Наруто останавливается у края, ожидая приказа. Саске снимает поводок, откладывает его в сторону и смотрит на Наруто. — Забирайся, — говорит он. — На подушку. Рядом со мной. Наруто взбирается на кровать. Каждое движение отдаётся болью, но он ползёт, не останавливаясь, пока не оказывается у изголовья. Подушка мягкая, пахнет травами и чем-то, что Наруто уже научился связывать с Саске. Он ложится на бок, подтянув колени, и замирает. Боль пульсирует внизу живота, но теперь она кажется далёкой, приглушённой, как гул за стеной. Саске ложится рядом. Он не касается Наруто, но Наруто чувствует тепло его тела, слышит его дыхание. Поводка нет. Кольцо на нём — ночное, лёгкое — пульсирует, но эта пульсация — не боль. Это доказательство. — О чём ты думаешь? — спрашивает Саске. Наруто не сразу отвечает. Он смотрит в потолок, на золотую роспись, и думает о прошедшем дне. О мытье. О клизме. О кольце. О словах Итачи. О прикосновении Саске. — Я думаю о том, что боюсь, — говорит он. — Чего? — Потерять своё место. Однажды вы устанете. Или найдёте другого. И тогда всё это — кольца, мытьё, наказания — станет не нужным. Саске молчит. Наруто слышит, как он поворачивается, как его дыхание становится ближе. — Ты — моя собственность, — говорит Саске. — И останешься ею. Что бы ни изменилось. — Но вы можете устать. — Не устану. Наруто поворачивает голову. Саске смотрит на него, и в его глазах — что-то, чему Наруто не может подобрать названия. Не холод. Не удовлетворение. Что-то другое. Тёплое. — Ты — мой фаворит, — говорит Саске. — Единственный. Я выбрал тебя. И не откажусь. Наруто не отвечает. Он смотрит на Саске, на его спокойное лицо, и чувствует, как что-то в нём медленно разжимается. Страх не уходит полностью. Он остаётся, как остаётся боль от кольца. Но теперь он не душит. Саске протягивает руку, и его пальцы ложатся на голову Наруто. Он гладит его по волосам, по затылку, по шее. Медленно. Спокойно. Наруто закрывает глаза. — Ты здесь, — говорит Саске. — И это всё, что имеет значение. Наруто не отвечает. Он лежит на подушке, рядом с Саске, и чувствует его руку на своей голове. Кольцо на его клиторе пульсирует, но эта пульсация — не боль. Это доказательство. Что он здесь. Что он фаворит. Что он заслужил. Он закрывает глаза и повторяет про себя, беззвучно, одними краешками: Я фаворит. И в этих словах больше нет ни страха, ни сомнения. Только покой. Только тишина. Только тепло.