Весть

В гильдии было тихо. Не так тихо, как бывает в мёртвый час после полудня, когда все заказы разобраны. Эта тишина была другой — плотной, как вода в глубоком колодце. Она давила на уши. Я заметил её сразу, как только вошёл. Народу было много — больше обычного для вечера, — но никто не говорил в голос. Кучка наёмников у дальней стены перешёптывалась, склонив головы. Трое магов-одиночек сгрудились у доски объявлений и читали что-то — не новый заказ, не список наград за головы. Рокси вошла следом и чуть не упёрлась мне в спину. — Что такое? — спросила она. Я не ответил. Просто кивнул в сторону зала. Распорядитель стоял у доски. В руках он держал лист бумаги — казённый, с гербовой печатью. Он прочитал его. Опустил. Перевернул, будто искал что-то на обороте. Потом прочитал снова. Рокси шагнула вперёд и встала рядом. — Что там? — спросила она уже тише. Распорядитель не обернулся. Он взял молоток с крючка, приложил лист к доске и забил гвоздь. Один удар. Второй. Третий. Гвоздь вошёл глубоко, как будто он хотел прибить не бумагу, а саму новость. Потом он отступил на шаг, и мы прочитали. «По указу королевской канцелярии Асуры. Регион Фиттоа, включая все поселения в его границах, объявляется зоной бедствия. Причина: массовый инцидент с неконтролируемой телепортацией, зафиксированный двадцать восьмого числа четвёртого месяца сего года. Все жители региона считаются пропавшими без вести. Списки пострадавших поселений и предварительные перечни имён будут вывешены в гильдиях всех городов королевства». Двадцать восьмое число четвёртого месяца. Я пересчитал в уме. Мы в это время были на перевале. Шли под дождём, потом под снегом, потом сидели у костра под старой елью, и я говорил ей, что она не обуза. Мы спорили о маршруте. Мы молчали. Мы были вместе, и нам было трудно, и это казалось важным. А в этот самый день регион Фиттоа исчез. Не «разрушен». Не «захвачен». Исчез. Как будто кто-то взял и стёр его с карты. Вместе с людьми. Вместе с домами. Вместе с Буэной. Я стоял и смотрел на объявление. Буквы не расплывались. Мир не рушился. Всё было на своих местах: доска, гвоздь, печать, подпись королевского писаря. Просто одна из этих букв — «Б», или «у», или «э» — означала дом, которого больше не было. И я не знал, какая именно. Может быть, все сразу. Рокси молчала. Я чувствовал её плечо рядом — она стояла так близко, что край её мантии касался моего рукава. Она не говорила «мне жаль». Не говорила «это ужасно». Просто стояла. И её молчание было единственным, что удерживало меня на месте. Потому что если бы она заговорила — если бы сказала хоть слово — я бы, наверное, развалился прямо там. На части. На буквы. Как тот регион. Распорядитель вернулся за стойку. Лицо у него было серое, как дорожная пыль. Он достал из ящика стопку листов — копии списков, — положил на стойку и придавил сверху пресс-папье. — Списки пропавших, — сказал он. Голос у него был сиплый. — По поселениям. Кто хочет — подходите. К стойке уже тянулась очередь. Молчаливая, медленная, как похоронная процессия. Люди брали листы, отходили в сторону, читали. Кто-то выдыхал с облегчением. Кто-то — нет. Я не пошёл сразу. Я стоял и смотрел, как бумага переходит из рук в руки. Белые листы с чёрными строчками. Имена. Деревни. Хутора. Всё, что осталось от региона Фиттоа. — Надо взять, — сказал я. Рокси кивнула. Мы подошли к стойке последними. Распорядитель поднял на меня глаза, узнал и отвёл взгляд. Он знал, откуда я. Знал мою фамилию. Каждый раз, когда я регистрировал заказ, он писал в графе «место рождения» одно и то же: Буэна, регион Фиттоа. — Сколько у тебя родных? — спросил он, не глядя на меня. — Трое. Отец, мать и… подруга. Он молча отделил от стопки четыре листа — по одному на каждое поселение региона — и протянул мне. Не спросил имён. Не предложил помощи. Просто отдал бумагу. Я взял. Пальцы у меня не дрожали. Я не дал им. Мы отошли к окну. Света было мало — за стеклом смеркалось, и масляные лампы в зале ещё не зажгли. Я разложил листы на подоконнике. Четыре списка. Четыре колонки имён. Буэна была в третьем. Я увидел это слово и на секунду перестал дышать. Не потому, что испугался. Просто воздух вдруг стал густым, как кисель, и не хотел входить в лёгкие. Я заставил себя вдохнуть. Выдохнуть. Потом провёл пальцем по строчкам. Список был короткий. Слишком короткий — меньше половины деревни. Я читал имена одно за другим: соседи, знакомые, дети, с которыми я играл в детстве, старуха, что жила у мельницы, кузнец, который когда-то чинил отцовский меч. Некоторые имена я помнил. Некоторые — нет. Но ни одно из них не было тем, что я искал. Грейрат. Зенит Грейрат. Сильфиетта. Их не было в списке. Ни среди найденных. Ни среди погибших. Их не было нигде. Я перевернул лист. На обороте была приписка: «Жители, не упомянутые в настоящем списке, считаются пропавшими без вести и подлежат розыску в порядке, установленном королевской канцелярией. Местонахождение не установлено». «Не установлено». Это хуже, чем «погибли». Хуже, чем любое готовое горе. Если бы там было написано «мертвы», я бы знал, что делать. Я бы знал, что чувствовать. Я бы мог начать горевать. Но «не установлено» — это пустота. Это дверь, которая не открыта и не закрыта. Это комната, в которой ты стоишь и не знаешь, есть ли в ней кто-то ещё. Рокси читала через моё плечо. Я слышал её дыхание — ровное, но слишком медленное. Она сдерживала его. Контролировала. — Их нет в списке, — сказала она. — Да. — Это не значит… — Я знаю. Я сложил листы. Аккуратно, по сгибу, как складывал когда-то письма отца. Сунул в карман. Посмотрел в окно — там уже горел уличный фонарь, и снег падал медленно, как всегда. — Завтра на рассвете иду искать, — сказал я. Рокси не спросила «куда». Не спросила «как». Не сказала «это опасно» или «это далеко». Она просто кивнула. — Сколько у тебя осталось верёвки? Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Её глаза были синие, как всегда. Спокойные, как всегда. И в них не было ни жалости, ни страха, ни сомнения. — Два мотка, — сказал я. — У меня один. И три пакета сушёного мяса. Надо докупить до закрытия рынка. — Успеем. — Да. Она поправила лямку мешка на плече — машинально, как делала это сотни раз перед выходом, — и пошла к двери. Я — за ней. Мы не обсуждали маршрут. Не спорили, через лес идти или через болота. Не говорили о том, что это решение меняет всё — нашу жизнь, наши планы, наши роли. Просто вышли из гильдии в холодный вечер и пошли к рынку. Я смотрел на её спину впереди — маленькую, прямую, с мантией, припорошённой снегом, — и думал: она даже не сказала «я с тобой». Ей не нужно было это говорить. Она просто спросила про верёвку. И это было больше, чем любые слова. Рынок уже закрывался. Торговцы сворачивали навесы, укладывали товар в коробы, гасили фонари. Мы успели к старухе, что держала лавку с дорожным снаряжением, — она уже опускала ставень, но Рокси удержала его рукой. — Верёвка, — сказала она. — Два мотка по двадцать локтей. И огниво. Старуха посмотрела на неё, потом на меня. Взгляд у неё был цепкий — такой бывает у людей, которые всю жизнь торгуют с авантюристами и научились читать лица. — Далеко идёте? — спросила она. — Да, — сказала Рокси. Старуха кивнула и больше не спрашивала. Достала верёвку, огниво, присовокупила мешочек соли — «в подарок, за то, что последние». Рокси заплатила, не торгуясь. Я стоял рядом и молчал. Снег всё падал. Улицы были пустые, только ветер гнал позёмку вдоль канав. Мы шли к постоялому двору, и я считал шаги. Как тогда, на тракте в Гринвуд. Пятьсот — остановка. Тысяча — поправить лямку. Это помогало не думать. Не думать о том, что отец, может быть, сейчас где-то там — не в Буэне, не на этом континенте, а вообще неизвестно где. Что мать, которая всегда ворчала на него за опоздания, теперь сама не знает, где её дом. Что Сильфи — та самая Сильфи, что выросла на два дюйма и начала учиться магии, — стоит сейчас одна в незнакомом месте и ждёт. Ждёт, что я приду. Как ждала на поляне, когда мне было семь. Я обещал вернуться в десять. Не вернулся. Теперь мне пятнадцать. И я не знаю, есть ли куда возвращаться. Мы поднялись в комнату. Рокси зажгла свечу, поставила на стол. Я сбросил мешок и сел на кровать, не раздеваясь. Плащ был мокрый от снега, но я не чувствовал холода. Она разложила покупки на столе: верёвка, огниво, соль, сушёное мясо. Достала из своего мешка карту — ту самую, старую, с пометками на полях, — и расстелила поверх всего. — Если идти через перевал, — сказала она, — это три дня до Ростофа. Оттуда морем до порта Асуры — ещё неделя. Потом по тракту на восток. — Нет, — сказал я. — Морем нельзя. Если их разбросало телепортацией, они могут быть где угодно. Необязательно в Фиттоа. Надо идти через континент. — Через континент — это месяцы. — Да. Она посмотрела на меня. Свеча горела между нами, и тени от её волос дрожали на стене. — Ты понимаешь, что мы можем искать годами, — сказала она. — И не найти. — Понимаю. — И ты всё равно пойдёшь. — Да. Она кивнула. Свернула карту. Убрала в мешок. Потом встала и подошла к своей кровати. — Я соберу вещи, — сказала она. — Выходим затемно. — Хорошо. Она не спросила «ты уверен». Не спросила «может, подождём новостей». Не спросила «а как же я». Она просто сказала «выходим затемно», и я понял: она не останется здесь. Не будет ждать. Не будет провожать меня у ворот и махать рукой. Она пойдёт со мной. Не как учитель. Не как старшая. Как человек, который спрашивает, сколько у меня верёвки. Я сидел на кровати и смотрел, как она собирает мешок. Движения были точные, экономные — она делала это тысячи раз. Запасная мантия. Спальный мешок. Котелок. Соль. Огниво. Верёвка. Всё укладывалось на свои места, как будто она заранее знала, что этот сбор будет именно таким. Я встал и начал собирать свой. Мешок был старый, с заплаткой на левом боку. Я вытряхнул его на кровать и стал перебирать вещи. Запасные носки. Плащ. Кремень. Карта. Учебник по магии ветра — я так и не дочитал его, и теперь, наверное, уже не дочитаю. Камешек от Сильфи — гладкий, серый, с белой прожилкой, — я держал его в ладони и думал: «Я иду. Слышишь? Я иду». Я не знал, слышит ли она. Не знал, жива ли она. Но я положил камешек обратно в мешок — на самое дно, чтобы не потерялся. И тогда мои пальцы наткнулись на бумагу. Это был сложенный вчетверо лист. Старый, потёртый на сгибах, с выцветшими чернилами. Я вытащил его и развернул. Условия отца. «Я, Пол Грейрат, даю своему сыну Рудеусу Грейрату разрешение покинуть дом и следовать за его учительницей Рокси Мигурдией при соблюдении следующих условий: Первое. Рудеус обязуется писать домой письма не реже одного раза в полгода. Второе. Рудеус имеет право вернуться домой в любой момент — и это право не может быть ограничено никем, включая его самого. Третье…» Я перестал читать. «Вернуться домой в любой момент». Отец написал это тогда, на кухне, когда мне было семь. Он сидел за столом, мать стояла у печи, Рокси держала перо. Я помнил, как он подчеркнул эти слова — дважды, с нажимом, так что чернила проступили насквозь. Он хотел, чтобы я знал: что бы ни случилось, у меня есть место, куда можно прийти. Теперь этого места не было. Не было дома. Не было кухни, где мать пекла пирог с яблоками. Не было двери, в которую отец входил в заляпанных грязью сапогах. Не было поляны, где Сильфи махала мне рукой. Всё это исчезло — не сгорело, не разрушилось, а просто перестало существовать в том виде, в котором я это помнил. И условие отца — второе условие, самое важное, — стало невыполнимым. Не потому, что я нарушил его. А потому, что дом, куда я мог вернуться, теперь не здесь и не там. Он — нигде. Я держал лист в руках и смотрел на него. Бумага была тёплая от моих пальцев. Чернила выцвели, но слова остались. «Вернуться домой в любой момент». Я мог сжечь этот лист. Прямо сейчас — поднести к свече, и он сгорит за минуту. И никто никогда не узнает, что я сделал. Даже Рокси. Даже отец — потому что отец сейчас неизвестно где, и, может быть, он никогда не спросит меня об этом листе. Но я не сжёг. Я сложил его снова — аккуратно, по старым сгибам, — и убрал в карман плаща. Не на дно мешка, не в кошель с деньгами, а в карман — туда, где он будет всегда при мне. Не как условие, которое нужно выполнить. Как напоминание. О том, что у меня был дом. О том, что отец хотел, чтобы я мог вернуться. О том, что теперь я иду не «от», а «к». Не от дома в дорогу. А от дороги — туда, где, может быть, ещё есть что искать. Я затянул ремень на мешке. Поднял его. Надел плащ. Подошёл к двери и взялся за ручку. И открыл. В дверях стояла Рокси. Она была уже в дорожной мантии — той самой, с зашитым рукавом. В сапогах. С посохом в руке. Её мешок висел на плече — затянутый, полный, готовый. Она стояла и смотрела на меня. Не спрашивала «можно я с тобой». Не говорила «я решила пойти». Просто стояла. И её молчание было не как тогда, под елью, — не обиженное, не отстранённое. Оно было другое. Как будто мы оба знали что-то, что не нужно произносить вслух. Я смотрел на неё. На её шляпу, припорошённую пылью дорог. На её руки, сжимающие посох — тот самый, что когда-то был моим. На её глаза, которые видели меня семилетнего и пятнадцатилетнего и теперь видели кого-то третьего. — Ты собралась, — сказал я. — Да. — Без меня. — Ты тоже. Я кивнул. Она кивнула в ответ. И в этом обмене кивками было всё: что мы идём вместе, что никто не остаётся, что старая иерархия «учитель — ученик» больше не имеет значения. Что мы равны перед этим решением. Перед этой дверью. Перед этой дорогой. Я отступил на шаг, пропуская её в комнату. — Есть ещё час до рассвета, — сказал я. — Можно согреть чай. — Да, — сказала она. — Давай. Она прошла к столу, сняла мешок, поставила посох у стены. Я закрыл дверь. Свеча на столе догорала, и в комнате было почти темно — только огонёк дрожал на сквозняке и отбрасывал тени на стены. Рокси взяла котелок, налила воды, поставила на печь. Я достал кружки. Мы двигались молча, не сталкиваясь, — за восемь лет мы научились делить тесное пространство так, что не нужно было ничего говорить. Чай заварился быстро. Горький, без сахара. Мы сели за стол друг напротив друга, и я впервые за вечер посмотрел на неё по-настоящему. Она устала. Под глазами были тени, волосы выбились из-под шляпы, пальцы, сжимавшие кружку, чуть подрагивали. Но в ней не было страха. Не было сомнения. Было что-то другое — то, чего я раньше не видел. Или видел, но не понимал. — Ты ведь не хочешь идти, — сказал я. Она подняла глаза. — Почему ты так решил? — Потому что ты устала. Мы только вернулись с перевала. У нас было три заказа на эту неделю. Ты хотела отдохнуть. — Я могу отдохнуть на том свете, — сказала она. — А сейчас нужно идти. — Ты не обязана. — Обязана. — Почему? Она поставила кружку. Посмотрела на меня — и в этом взгляде было что-то, что заставило меня замолчать. Не гнев. Не обида. Что-то старше. — Потому что восемь лет назад, — сказала она, — я ушла из Буэны, думая, что оставляю там ученика. А ты пошёл за мной. И с тех пор я отвечаю за тебя. Не как учитель за ученика. Как человек, который сказал «да» твоему отцу. Я обещала ему, что не оставлю тебя одного. И я не оставлю. Особенно сейчас. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Мы замолчали. Чай остывал в кружках. За окном всё ещё падал снег — медленный, тяжёлый. До рассвета оставалось полчаса. Я смотрел на неё и думал: она боится. Не дороги. Не неизвестности. Она боится, что я снова уйду один — как тогда, в Дордо, когда она спала, а я пошёл в порт искать работу. Что я снова решу, что должен справиться сам. Что я снова не спрошу. Но в этот раз я спросил. Не словами — нет. Словами мы говорили о верёвке, о маршруте, о сушёном мясе. Но под этими словами было другое: «Ты идёшь со мной?» И она ответила. Тоже не словами. Мешком, собранным до того, как я открыл дверь. Посохом в руке. Сапогами, надетыми затемно. — Ладно, — сказал я. — Допивай чай. Выходим. Она допила. Я взял кружки, сполоснул в тазу, поставил на полку. Потом надел мешок, застегнул плащ, проверил, на месте ли огниво. Рокси сделала то же самое. Мы вышли в коридор. Спустились по лестнице. Хозяин постоялого двора спал, и в общем зале было темно — только угли в камине тлели красным. Я толкнул входную дверь, и холодный воздух ударил в лицо. Снег перестал. Небо на востоке только начинало сереть. Улица была пуста — ни фонарщика, ни стражника, ни собаки. Только мы двое на пороге, с мешками за спиной. Я сделал шаг. Потом ещё один. Снег хрустел под сапогами. Рокси шла рядом — не сзади, не впереди, а рядом. Её посох оставлял в снегу круглые следы. Мы не говорили. Мы просто шли — на восток, к тракту, к перевалу, к морю, к неизвестности, в которой могли быть живые родные, а могли не быть. Мы не знали, сколько продлится путь. Мы не знали, найдём ли мы кого-нибудь. Мы не знали даже, с чего начать поиски. Но мы знали другое: что никто не остался в комнате. Что дверь за нами закрылась. Что впереди — дорога. И мы пошли по ней вместе.