Поиски

Чернила кончились на третьем часу. Я сидел за грубо сколоченным столом в штабной палатке, и передо мной лежал журнал — толстая тетрадь в кожаном переплёте, страницы которой уже пошли волнами от сырости. Лагерь поисков разбили на восточной окраине бывшего региона Фиттоа, на голом поле, где ветер гулял без помех, и палатки хлопали брезентом, как крылья подбитых птиц. Сюда свозили всех, кого удалось найти после телепортации. Всех, кто выжил. Всех, кого опознали. Моей работой было переписывать имена. Не искать. Не спасать. Не идти по следу с посохом наперевес. Сидеть за столом, макать перо в чернильницу и выводить букву за буквой — фамилии, имена, поселения, приметы. Регистратор, пожилой мужчина с лицом серым, как дорожная пыль, выдавал мне стопку опросных листов, и я переносил их в журнал. Почерк у регистратора был мелкий и торопливый — он записывал со слов выживших, часто путая окончания, пропуская буквы, и моя работа состояла в том, чтобы привести этот хаос в порядок. Рокси устроилась в соседней палатке — там принимали раненых. Она могла лечить, хотя магия воды не была её сильной стороной, и регистратор, узнав, что она маг, попросил её помочь с перевязками. Она согласилась, не раздумывая. Мы вошли в лагерь вместе, но за три часа виделись только раз — когда я выходил набрать воды и заметил её силуэт в проёме санитарной палатки. Она стояла, склонившись над чьей-то рукой, и что-то говорила — тихо, ровно, тем самым голосом, которым когда-то объясняла мне основы магии воды. Я не окликнул её. Просто пошёл дальше. Теперь я сидел и переписывал. Стопка листов слева уменьшалась медленно. Стопка справа — исписанные страницы журнала — росла. Я работал механически: взгляд на лист, взгляд на журнал, перо скрипит, строка ложится за строкой. Имя. Фамилия. Поселение. Приметы. Имя. Фамилия. Поселение. Приметы. Через час я перестал вчитываться. Через два — перестал замечать, что именно пишу. Буквы превратились в узор, в чернильную вязь, которая не имела смысла. А потом я написал «Грейрат». Перо остановилось. Я смотрел на слово, которое только что вывел, и не мог понять, откуда оно взялось. Перевёл взгляд на опросный лист — и там, в середине строки, записанной рукой регистратора, стояло: «Грейрат, Зенит». Зенит. Почерк у регистратора был неразборчивый. «Е» и «И» в его записях выглядели почти одинаково, а «Т» на конце он часто не дописывал. Я смотрел на лист и видел: «Грейрат, Зенит». Или «Грейрат, Зена». Или «Грейрат, Зени». Он мог ошибиться. Он ошибался постоянно — я уже исправил за ним десятки описок. Но фамилия была правильная. Фамилия была наша. Я поднял голову. В палатке было тихо — только ветер снаружи да скрип пера у регистратора, который сидел за своим столом и заполнял очередной лист. Он не смотрел на меня. Он вообще редко смотрел на людей — только на бумаги. — Эта запись, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я прокашлялся. — «Грейрат, Зенит». Откуда она? Регистратор поднял глаза. У него были блёклые, выцветшие глаза — такие бывают у людей, которые слишком долго смотрят на буквы и слишком мало на свет. — Дай-ка. — Он взял лист, поднёс к свече. — А, это. Женщину привезли вчера вечером. Восточная палатка, третья от края. — Её имя — Зенит? — Записано как «Зена». Но она была без сознания, когда её нашли. Могла назваться неразборчиво. Я сжимал перо. Пальцы онемели — не от холода, хотя в палатке было холодно, а от чего-то другого. От того, что я запретил себе чувствовать, пока не увижу сам. Потому что если это она — если это действительно мать — то я не имею права сорваться сейчас. Не здесь. Не перед регистратором. — Я схожу проверю, — сказал я, вставая. Регистратор кивнул и вернулся к своим бумагам. Ему было всё равно. Он видел такое каждый день — люди находили знакомые имена, бежали через лагерь, возвращались. Иногда с радостью. Чаще — нет. Он давно перестал в этом участвовать. Я вышел из палатки. Ветер ударил в лицо, и я на секунду зажмурился. Лагерь жил своей жизнью: между палатками ходили люди, у костра грелся кто-то в сером плаще, санитары несли носилки к дальнему шатру. Я не смотрел на них. Я смотрел на восточный край лагеря, где стояли палатки для неопознанных и тяжёлых. Третья от края. Я пошёл. Сначала быстро — почти побежал, — но через несколько шагов заставил себя замедлиться. Потому что если я прибегу туда, запыхавшийся, с безумными глазами, и это окажется не она — я не смогу спокойно выйти. Я не смогу просто развернуться и уйти. Я должен держать лицо. Рокси появилась откуда-то слева. Я не заметил, как она подошла, — просто вдруг почувствовал, что она идёт рядом. Её шаг был короче моего, и ей приходилось почти бежать, чтобы не отставать, но она не просила меня сбавить темп. Просто шла. Я не оборачивался. Не объяснял. Она не спрашивала. Мы пересекли лагерь за три минуты. Я считал палатки: первая, вторая, третья. У входа стоял санитар — молодой парень в заляпанном кровью фартуке. Он курил трубку и смотрел в небо. Когда я подошёл, он перевёл взгляд на меня. — Тут женщина, — сказал я. — Зенит Грейрат. Или Зена. Он затянулся, выпустил дым. — С повязкой на голове? Вторая койка справа. Только она спит. Или без сознания — не разберёшь. Вы ей кто? Я не ответил. Просто отдёрнул полог и вошёл. В палатке пахло травами и старым деревом. Света было мало — только масляная лампа на ящике у входа, — и я не сразу разглядел койки. Их было шесть, по три с каждой стороны. На четырёх лежали люди — закутанные в одеяла, неподвижные. Слышалось чьё-то тяжёлое дыхание, чей-то стон во сне. Я пошёл ко второй койке справа. Женщина лежала на спине. Одеяло было натянуто до подбородка, голова забинтована — повязка закрывала лоб и часть правого глаза. Лицо было бледное, с глубокими тенями под скулами, и в первый миг я не узнал её. Просто увидел женщину, которой было плохо. Женщину, которая потеряла дом. А потом она открыла глаза. Не мать. У матери глаза были светлее — почти серые, с голубоватым отливом. У этой женщины глаза были карие, тёплые, но мутные от боли и лекарств. Она посмотрела на меня и попыталась сфокусироваться. — Вы кто? — спросила она. Голос был слабый, с хрипотцой. — Рудеус Грейрат, — сказал я. — Я ищу свою мать. Зенит Грейрат. Она моргнула. Потом едва заметно покачала головой — движение далось ей с трудом. — Я Зена, — сказала она. — Зена Грейрат. По мужу. Он умер пять лет назад. Я из Дордо. Дордо. Не Буэна. Вообще не Фиттоа. — Вы записаны как Зенит, — сказал я. — В опросном листе. — Я говорила «Зена», — она прикрыла глаза. — Может, не расслышали. Я плохо говорила. Голова… Она не договорила. Её дыхание выровнялось — она снова провалилась в сон или забытьё. Я стоял над её койкой и смотрел. На повязку. На бледные губы. На руки, лежащие поверх одеяла, — тонкие, со следами ссадин. Она была не виновата. Она просто назвала своё имя, а регистратор записал его так, как услышал. Ошибка в одной букве. Одна-единственная буква — и я бежал через лагерь, сжимая перо, боясь поверить. Я попытался улыбнуться. На всякий случай — вдруг она откроет глаза и увидит. Улыбка вышла кривая, и я почувствовал, как дрожат уголки губ. Хорошо, что она спала. Я повернулся и вышел. За пологом был ветер. Он ударил в лицо, и я вдохнул его — глубоко, до боли в лёгких. Санитар что-то спросил, но я не разобрал слов. Просто прошёл мимо него и остановился у столба, на котором держался навес палатки. Вцепился в него одной рукой. Дерево было шершавое, холодное. Спазм подступил к горлу — не плач, нет. Что-то другое. Что-то, что я давил с того самого дня, как прочитал объявление в гильдии. «Все жители региона считаются пропавшими без вести». Я думал, что готов. Я думал, что если не найду их сразу — это нормально. Поиски только начались. Впереди месяцы дороги. Я не ждал, что мать будет сидеть в первой же палатке и ждать меня с пирогом. Я не ждал чуда. Но когда я увидел «Грейрат, Зенит» в опросном листе — на одну секунду, на долю секунды, — я поверил. Я позволил себе поверить. И теперь эта вера лопнула, как струна, и я стоял, держась за столб, и дышал. Просто дышал. Медленно. Раз. Два. Три. Я слышал шаги за спиной. Лёгкие, быстрые — она всегда ходила так, будто торопилась куда-то, даже когда идти было некуда. Рокси остановилась в двух шагах. Я не оборачивался. Она молчала. Ветер трепал брезент палатки. Где-то вдалеке кричали санитары — что-то про носилки, про «осторожнее, ногу». Лагерь жил своей жизнью, и ему было всё равно, что я стою тут и не могу справиться с дыханием. Рокси не говорила ни слова. Не спрашивала, кто там, в палатке. Не говорила «мне жаль». Не говорила «это ещё не конец». Она просто стояла рядом — достаточно близко, чтобы я знал, что она здесь, и достаточно далеко, чтобы не нарушать то, что происходило у меня внутри. Её молчание было точным. Как её заклинания. Как её уроки когда-то — она всегда знала, сколько нужно сказать, а сколько оставить мне. Я держался за столб и смотрел на свои руки. Пальцы были в чернилах. Я даже не заметил, когда испачкался. Наверное, ещё там, в штабной палатке, когда писал «Грейрат» и перо дрогнуло. Чернила въелись в кожу, и теперь на подушечке указательного пальца было синее пятно — как печать. Как та медная печать с буквой «Г», которую Рокси подарила мне на день рождения. Я сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на камешек — гладкий, серый, с белой прожилкой. Камешек от Сильфи. Я сжал его и держал так, пока дыхание не выровнялось. Потом отпустил столб. Разжал пальцы — по одному, как будто они примёрзли к дереву. Выпрямился. Повернулся. Рокси стояла в дверях палатки. В одной руке она держала кружку с водой. Протянула мне — молча, без единого слова. Я взял. Вода была холодная, и я выпил её всю, в несколько глотков. — Возвращаемся? — спросил я. Она кивнула. Мы пошли обратно через лагерь. Я шёл медленнее, чем раньше, и она не обгоняла. Её посох оставлял в грязи круглые следы. Мои сапоги — глубокие, с рубчатым отпечатком подошвы. Следы ложились рядом, и ветер заметал их позёмкой. В штабной палатке ничего не изменилось. Регистратор сидел за своим столом и всё так же скрипел пером. Он не спросил, нашёл ли я мать. Он вообще не поднял глаз. Я сел на своё место. Взял перо. Обмакнул в чернильницу. Стопка опросных листов слева почти не уменьшилась — пока меня не было, регистратор положил сверху ещё несколько. Я взял верхний лист и начал читать. «Фамилия: Мартен. Имя: Кайл. Поселение: Буэна. Приметы: шрам на левой щеке». Я знал Кайла Мартена. Он был сыном мельника. На три года старше меня. Мы не дружили, но я помнил его — он всегда ходил с рогаткой и стрелял по воронам. Я переписал его имя в журнал. Аккуратно, без помарок. Потом взял следующий лист. «Фамилия: Ларсен. Имя: Ольга. Поселение: Буэна. Приметы: седые волосы, сутулость». Ольга Ларсен. Жена плотника. Она пекла хлеб на всю деревню и всегда давала мне ломоть, когда я забегал к ним во двор. Следующий. «Фамилия: не установлена. Имя: мальчик, около пяти лет. Поселение: предположительно Буэна. Приметы: рыжие волосы, молчит». Я переписывал имена, и каждое из них было гвоздём. Не в сердце — нет. Внутри уже не осталось места для гвоздей. Они были просто буквами. Просто строчками. Просто людьми, которых я знал и которые теперь лежали где-то в этих палатках — или не лежали нигде. Рокси вернулась в санитарную палатку. Я слышал, как она говорит с кем-то — тихо, ровно, — и этот голос был единственным, что связывало меня с миром за пределами стола. Я писал и слушал его. Он был как нить. Как верёвка, которую мы купили на рынке перед выходом. «Два мотка по двадцать локтей». Этого хватит, чтобы связать что угодно. Чтобы не потеряться. Я писал. Имя. Фамилия. Поселение. Приметы. Страница закончилась. Я перевернул её и начал новую. Чернила кончились, и я потянулся за пузырьком. Рука не дрожала. Я не дал ей. За пологом палатки темнело. День заканчивался, а я всё ещё сидел за столом и переписывал чужие имена в казённый журнал. Где-то в этом лагере лежала женщина по имени Зена, которая потеряла мужа и теперь не могла даже правильно назвать своё имя. Где-то был мальчик с рыжими волосами, который молчал. Где-то — Ольга Ларсен, которая пекла хлеб. Их было много — выживших, неопознанных, потерянных, — и каждый из них был чьей-то надеждой. И чьей-то ошибкой. Я макнул перо и вывел следующую строку. Буквы ложились ровно. Я больше не вчитывался в имена. Но и не пропускал их. Я писал каждое — как будто это могло что-то изменить. Как будто, если я запишу их всех, если ни одно имя не потеряется, не сотрётся, не останется ошибкой в чужом почерке, — тогда, может быть, где-то кто-то так же запишет моих. И тогда я их найду. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Я перевернул страницу.