Чай

Дверь открылась без стука, и Леви знал — ещё до того, как она переступила порог, — что вечер перестанет быть его собственностью. Ханджи вошла со стопкой папок, прижатых к груди, и с тем выражением лица, которое означало: она уже четыре часа разбирала результаты последних замеров и теперь ей нужно куда-то деть оставшуюся энергию. Очки сидели криво. Рукав формы выбился из-под ремня. На указательном пальце правой руки темнело свежее чернильное пятно. — Опять чай гоняешь, — сказала она вместо приветствия. Леви не поднял головы от письма. Восьмое за вечер. Почерк оставался ровным, хотя пальцы уже ныли от напряжения. — Опять врываешься без стука. — Я командир четвёртого отряда. Мне можно. — Командир четвёртого отряда должен знать, что такое дверная ручка. Ханджи хмыкнула и прошла к столу. Не к стульям — их в комнате было два, и оба пустовали, — а прямо к столу. Сгрузила папки на свободный край, сдвинула его стопку конвертов и уселась на освободившееся место. Леви отложил перо. Стол был его территорией. Здесь всё лежало в порядке, который он установил и поддерживал: конверты слева, письма в центре, чернильница справа, перочинный нож под рукой. И теперь на этой поверхности сидела Ханджи, свесив ноги, и разглядывала его бумаги. — У тебя два стула, — сказал он. — Я знаю. — Так какого чёрта ты сидишь на столе? — Стулья жёсткие. — Стол не мягче. — Зато вид лучше. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая означала «я здесь надолго, и ты ничего с этим не сделаешь». Леви взял перо и вернулся к письму. Игнорировать её было проще, чем выгонять. Выгонять — значит признать, что она его отвлекает. А он не собирался этого признавать. Ханджи свесилась в сторону и заглянула в его бумаги. — Кто сегодня? — Киршнер. — Из восьмого? — Из пятого. — А, тот, что с усами. — Без усов. — Значит, другой Киршнер. — Всего один Киршнер, Ханджи. И он без усов. Леви не ответил. Перо скрипнуло по бумаге — ровные буквы, сухие строки. «Ваш сын погиб, исполняя долг перед человечеством. Разведкорпус скорбит вместе с вами». Он писал эти слова в одиннадцатый раз за неделю. Ханджи перестала болтать ногами. На несколько секунд в комнате стало тихо — только скрип пера и далёкий стук копыт из конюшни. Потом она потянулась к его чернильнице. — Не трогай. — Ты всегда «только посмотреть». А потом у тебя чернила на локтях и на моём отчёте. — Это было один раз. — Два. Леви забрал чернильницу и переставил её на другую сторону письма. Ханджи вздохнула с преувеличенной скорбью и переключилась на перочинный нож. — Острый, — заметила она, проведя пальцем вдоль лезвия. — Положи. — А если не положу? — Я тебя выкину. — Ты не выкинешь. Тебе нужны мои отчёты. — Твои отчёты можно читать и без тебя. — Но со мной веселее. Она положила нож на место — не туда, где он лежал, а на пару дюймов правее. Леви видел это. Ханджи знала, что он видел. — Чай будешь? — спросил он. — Ты же сказал, что выкинешь меня. — Сначала выпьем чай. Потом выкину. Леви встал. Чайник стоял на маленькой жаровне в углу кабинета — старая армейская конструкция, которую он собственноручно вычистил до блеска. Вода ещё не остыла, и он подбросил щепотку угля, чтобы довести до кипения. За спиной слышалось, как Ханджи перебирает его вещи. Шорох бумаг. Звяканье чернильницы. Потом короткий смешок. — У тебя здесь целый арсенал, — сказала она. — Нож, перочинный, заточенный. Чернила, которыми можно отравиться. Пресс-папье, которым можно проломить голову. — Пресс-папье нужно, чтобы бумаги не разлетались. Он открыл жестяную банку с чаем — чёрный, крупнолистовой, тот самый, который он заказывал из столицы раз в три месяца. Леви отмерил две ложки в заварочный чайник, залил кипятком и накрыл крышкой. — Ты всегда завариваешь ровно столько, — сказала Ханджи. — Никогда не сыплешь на глаз. — На глаз сыплют те, кто не знает, сколько нужно. — А ты знаешь. — Я знаю. — И сколько же? — Две ложки на чайник. Три минуты под крышкой. Разливать, пока пар идёт. — И что будет, если насыпать три? — Будет горько. — А если заваривать одну? — Будет вода. Ханджи откинулась назад, опершись ладонями о стол. Поза была неудобная и наверняка оставляла след на его бумагах, но она об этом не думала. Чайник закипел. Леви снял его с жаровни, налил воду в заварочный — ровно до края, ничего не пролив. Он поставил крышку и повернулся к столу. Ханджи сидела, поджав под себя одну ногу, и теперь разглядывала его перо — то самое, которым он писал письма. Она держала его перед глазами, поворачивая к свету лампы, и на кончике пера блестела капля чернил. — Ханджи. — М-м? — Положи перо. — А если я сейчас начну писать твоим почерком? Представляешь, Эрвин получит рапорт и подумает, что ты внезапно заинтересовался скоростью регенерации титанов. — Эрвин знает мой почерк. — А я могу подделать. Я талантливая. — Ты размазала чернила по пальцам. И по моему отчёту. Ханджи опустила взгляд. На уголке верхнего конверта расплылась маленькая чёрная клякса. — Ой. — «Ой», — повторил Леви и выдернул перо у неё из пальцев. — Ты как ребёнок. — Ребёнок не командует четвёртым отрядом. — Ребёнок не оставляет кляксы на чужих письмах. Ханджи засмеялась. Смех у неё был громкий и совершенно неуместный в комнате, где лежали письма погибшим. Но именно поэтому Леви ничего не сказал. Именно поэтому он не выставил её за дверь, когда она села на стол. Её смех делал эту комнату чуть менее похожей на склеп. Он вытер перо тряпкой, убрал в подставку и повернулся к чайнику. Три минуты прошли. Чай был готов. — Слезь со стола, — сказал он. — Зачем? — Потому что чай пьют за столом, а не на столе. — Это дискриминация. — Это санитарные нормы. Слезай. Ханджи не слезла. Вместо этого она протянула руку к чайнику и налила себе в кружку, которую принесла с собой. Кружка была та самая, с трещиной. — Ты её добьёшь когда-нибудь, — сказал он. — Не добью. Она закалённая. — Она треснутая. — Как и все мы. Леви фыркнул и налил чай в свою чашку. Белая, без рисунка, с тонким ободком. Ханджи поднесла кружку к лицу, вдохнула пар. Потом сделала глоток и скривилась. — Слишком крепкий. — Зато не заснёшь. — Я и так не сплю. Ты знаешь, который час? — Половина двенадцатого. — Тогда тем более не заснёшь. Она сделала ещё глоток, на этот раз поморщившись меньше. Леви пил чай молча, стоя у стола. Ханджи сидела, скрестив ноги, и смотрела куда-то поверх его плеча — туда, где на стене висела карта территории за стенами. — Ты её не снимаешь, — сказала она. — Зачем снимать. — Она устарела. Я могу принести новую. — Эта работает. Ханджи опустила взгляд и посмотрела на него. Не в лицо — на руки, которые держали чашку. — Ты всегда так держишь чашку, — сказала она. — Как будто она может сбежать. Леви посмотрел на свои пальцы. Чашка действительно сидела в руке плотно, обхваченная всей ладонью. — Не сбежит, — сказал он. — Я знаю. Это я так. Наблюдение. — Ты и за мной наблюдаешь? — Я за всеми наблюдаю. Привычка. — Вредная привычка. — Полезная. Я знаю, кто сколько сахара кладёт в чай, кто как держит перо и кто не спит по ночам. Леви отпил чай. — Ты про меня. — Я вообще про всех. — Ты только что сказала про чашку. — Это другое. — Это наблюдение за мной. Ханджи улыбнулась — на этот раз не широко, а как-то иначе. Мягче. — Ты интересный объект для наблюдения, капитан. Мало говоришь, много делаешь. Редкое сочетание. — Ты много говоришь и много делаешь. Ещё более редкое. — О, комплимент. — Констатация факта. Леви поставил чашку на стол и взял перо. Ханджи не уходила. Она продолжала сидеть на столе, пить чай и болтать ногой. — Ты его сломаешь. — Я лёгкая. — Ты тяжёлая со всем своим оборудованием. — Оборудование в лаборатории. — Ты сама — как оборудование. Громоздкая и шумная. — Спасибо. — Это не комплимент. — От тебя всё комплимент. Он дописал строку. «Разведкорпус скорбит вместе с вами». Точка. Конверт. Следующий. Ханджи допила чай и поставила кружку на стол — рядом с его локтем. — Как Моблит? — спросил он. — Жив. Зол на меня. — За что на этот раз? — Я обещала не приближаться к Сонни без защитного костюма. — И? — И приблизилась. В костюме. Но Моблит сказал, что костюм был рассчитан на пять минут, а я просидела там семь. — Ты всегда сидишь дольше. — Я всегда замечаю что-то важное на шестой минуте. Леви хмыкнул. — Ему надо платить больше, — сказал он. — Я ему плачу. — Деньгами? — Деньгами и обещаниями, которые не выполняю. — Это не плата. — Это аванс. Потом выполню. — Когда потом? — Когда титаны кончатся. Леви отложил перо и посмотрел на неё. Ханджи сидела, обхватив колено руками, и смотрела в стену. Она часто так делала — замирала посреди разговора и уходила взглядом куда-то, куда он не мог за ней последовать. — Ты сегодня долго, — сказал он. — Ты заметил. — Трудно не заметить. Ты сидишь на моём столе уже полчаса. — Тридцать семь минут. Я засекала. — Тридцать семь минут. Обычно ты уходишь раньше. Ханджи перевела взгляд на него. Очки сползли на кончик носа, и она смотрела поверх стёкол — так, как смотрела на свои образцы, когда находила что-то неожиданное. — Обычно ты выгоняешь меня раньше. — Ты не уходишь, когда я выгоняю. — Правда. Не ухожу. Она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то, от чего Леви захотелось отвернуться. Он не отвернулся. Вместо этого он протянул руку и взял со стола платок — чистый, сложенный вчетверо. — У тебя чернила на щеке, — сказал он. Ханджи моргнула. Поднесла руку к лицу, но не дотронулась — пальцы замерли в воздухе. — Где? — Левая скула. Ближе к уху. — Я не вижу. — Поэтому и говорю. Он подал платок коротким, точным движением. Ханджи взяла его, но не поднесла к лицу. Просто сжала в пальцах, и пятно на скуле осталось нетронутым. — Ты не вытираешь, — сказал он. — Забыла. — Ты не забыла. Ты держишь его. — Держу. — Зачем? — Ты дал. Жалко пачкать. Леви смотрел на неё. На платок в её пальцах. На чернильное пятно, которое расползалось по скуле, как маленькая тёмная клякса. На очки, сползшие на нос. Ханджи наклонилась чуть вперёд. Движение было небольшим — может, пара дюймов. Но расстояние между ними сократилось, и теперь он видел каждую деталь: крошечный шрам над бровью, красный след от очков на переносице, то, как расширились её зрачки, когда она поняла, что он не отодвинулся. Леви повернулся к столу резко, как от удара. Перо лежало там, где он его оставил. Чернильница стояла ровно. Конверт ждал. — Слезь со стола, — сказал он. Голос прозвучал тише, чем он рассчитывал. Не приказ. Что-то другое. Ханджи не ответила сразу. Потом медленно, очень медленно, она разжала пальцы и положила платок рядом с его локтем. Потом спустила одну ногу на пол. Потом вторую. Движения были плавными, как будто она двигалась под водой, и последнее — когда она соскользнула с края стола и встала на ноги — заняло на секунду больше, чем должно было. Секунду, в которую они оба смотрели друг на друга. Секунду, в которую никто не сказал ни слова. Ханджи взяла свою кружку и села на стул. Тот самый, который стоял напротив его стола. Она села правильно — обе ноги на полу, спина прямая, — но что-то в этом было неправильное. Как будто она уступила. Леви взял перо. Восьмой конверт. Имя. — Киршнер, — сказал он вслух. — Без усов, — отозвалась Ханджи. — Без усов. Он начал писать. Буквы ложились ровно, но пальцы держали перо крепче, чем нужно. Он слышал, как она пьёт чай — маленькими глотками, — и этот звук был громче, чем скрип пера. Ханджи допила чай и поставила кружку на стол. Потом потянулась к своим папкам и раскрыла верхнюю. Отчёт. Таблицы. Колонки цифр. — Я ещё посижу, — сказала она. — Если ты не против. Леви не ответил. Он писал. Она перевернула страницу. Он дописал строку. Она поправила очки. Он обмакнул перо в чернила. Они работали молча ещё двадцать минут. Или тридцать. Или час. Время шло иначе, когда она сидела напротив — не на столе, а на стуле, не вторгаясь, а просто присутствуя. Тишина была не пустой. Она была полной — полной дыхания, шороха бумаг, скрипа перьев. Два пера теперь, потому что она тоже начала писать. Леви закончил восьмое письмо. Взял девятый конверт. Ханджи подняла голову и посмотрела на стопку его бумаг. На перочинный нож, который так и лежал не на своём месте. На чернильницу, сдвинутую на пару дюймов. — Ты не поправил, — сказала она. — Что не поправил. — Нож. И чернильницу. Леви бросил взгляд на стол. Вещи действительно лежали не там, где он их оставил. И не поправил. — Потом, — сказал он. — Потом — это когда? — Когда ты уйдёшь. — А если я не уйду? — Уйдёшь. У тебя отчёт не дописан. Ханджи вздохнула и вернулась к своим таблицам. Леви писал. Свеча на краю стола оплыла на треть, и он потянулся, чтобы заменить её, но остановился. Ханджи перехватила его взгляд и подвинула подсвечник ближе — к нему, а не к себе. — Спасибо, — сказал он. — Это не комплимент. — Это констатация факта. — Ну, тогда пожалуйста. Она улыбнулась, и он не отвернулся. В десятом письме имя далось легко. В одиннадцатом — ещё легче. Он писал и чувствовал, как усталость отступает куда-то на край сознания, уступая место чему-то другому. Когда он дописал последнюю строку и сложил письмо, Ханджи уже закрыла папку. Она сидела, подперев щёку рукой, и смотрела в окно. — Всё? — спросила она, не оборачиваясь. — Всё. — Одиннадцать? — Одиннадцать. Она кивнула и встала. Собрала папки, прижала к груди. Кружку взяла в свободную руку. Платок — тот самый, чистый, сложенный вчетверо, — остался лежать на столе. Она не вернула его. Он не попросил. — Спокойной ночи, Леви. — Спокойной. Она пошла к двери. На полпути остановилась и обернулась. — Ты завтра будешь здесь? — Где мне ещё быть. — Ну да. Где тебе ещё быть. Она вышла и закрыла дверь — на этот раз тихо, без стука и без хлопка. Шаги в коридоре удалялись, и Леви слушал их, пока они не стихли совсем. Он посмотрел на стол. Одиннадцать конвертов лежали ровной стопкой. Чернильница стояла на полдюйма левее, чем утром. Перочинный нож — на полдюйма правее. Платок остался у края, и на нём теперь был след её пальцев — слабый, почти невидимый, но Леви заметил. И перо. Её перо — то, которым она писала отчёт, — лежало на стопке её папок. На самом краю, свесившись на треть. Она забыла его. Леви не убрал перо. Он смотрел на него, потом на дверь, потом снова на перо. Потом взял платок, сложил его заново — уголок к уголку, как учили, — и положил на место. Перо осталось на столе.