Ожоги

Запах жжёной ткани просочился в коридор раньше, чем Ханджи дошла до лазарета. Леви стоял у окна, спиной к двери, и слышал, как она идёт: шаг Моблита — тяжёлый, с подволакиванием левой ноги, и её шаг — быстрее обычного, как будто она пыталась обогнать боль. Дверь открылась. Моблит зашёл первым, придерживая створку плечом, и Леви повернулся. Ханджи выглядела так, будто её окунули в костёр по локоть. Рукава формы обгорели до середины предплечий, края ткани ещё дымились — слабый, едкий дымок, который она, кажется, даже не замечала. Кожа под обгоревшей тканью была красной, но не вздутой — ожог первой степени, не глубже. Леви определил это за секунду, за ту секунду, что понадобилась ему, чтобы пересечь комнату. Пахло палёной шерстью и чем-то химическим — тем растворителем, который она использовала для своих образцов. — Ну, — сказала Ханджи и улыбнулась — криво, через силу, — зато я выяснила, что регенеративная способность не распространяется на слюну, если титан мёртв больше сорока минут. Леви не ответил. Он смотрел на её руки. — Это был контрольный образец, — продолжила она, и голос её был слишком громким для лазарета. — Я предположила, что кислотность сохраняется post mortem, и знаешь что? Сохраняется. Моблит закрыл дверь. Потом прислонился к ней спиной и выдохнул — длинно, с присвистом, как человек, который задерживал дыхание последние десять минут. — Садись, — сказал Леви. Одно слово. Ханджи моргнула и открыла рот, чтобы что-то добавить — про концентрацию, про время воздействия, про то, что защитный фартук был всего в трёх шагах, — но Леви уже отвернулся к шкафу с медикаментами. Дверца открылась без скрипа. Мазь от ожогов стояла на второй полке, бинты — на третьей. Он взял и то и другое, и когда повернулся, Ханджи всё ещё стояла посреди комнаты. — Я сказал: садись. Она села на край койки. Движение было неловким — она не могла опереться на руки и потому просто рухнула вниз, как мешок с оборудованием. Леви поставил мазь и бинты на тумбу. Взял стул, развернул его спинкой к койке и сел напротив. Теперь её руки были прямо перед ним — обожжённые предплечья, красная кожа, чёрные хлопья сгоревшей ткани, прилипшие к краям ожога. Моблит отошёл от двери и встал у изножья койки. Скрестил руки на груди. Молчал. Леви взял ножницы. — Я сама, — сказала Ханджи. — Сиди. Он разрезал остатки рукавов — сначала левый, потом правый. Ткань отошла с тихим треском, и под ней открылась кожа: ярко-розовая, местами почти малиновая, но ровная, без пузырей. Химический ожог, не термический. Кислота, а не огонь. Леви отметил это и ничего не сказал. — Там на самом деле неглубоко, — сказала Ханджи. — Больше выглядит страшно, чем на самом деле. Ты же знаешь, кожа на предплечьях довольно тонкая, особенно здесь, у запястья, поэтому реакция выглядит острее, но если посмотреть под правильным углом… — Помолчи. — Я просто говорю, что… — Помолчи. Она замолчала. Не обиженно — скорее удивлённо, как будто только сейчас заметила выражение его лица. Леви смотрел на ожог на её левой руке — тот, что тянулся от запястья почти до локтя, — и в голове у него было очень тихо и очень холодно. Моблит кашлянул. — Она снова не послушалась инструкции. Леви не обернулся. — Я дал ей протокол, — продолжил Моблит ровным, усталым голосом. — Три пункта. Первое: защитный фартук. Второе: дистанция не меньше двух метров. Третье: не трогать образец голыми руками. Она нарушила все три. — Я надела фартук, — сказала Ханджи. — Ты надела его через четыре минуты после начала опыта. — Я увлеклась. — Ты всегда увлекаешься. Леви открыл банку с мазью. Запах был резкий, медицинский, с примесью камфоры — старая формула, которую использовали ещё до того, как Разведкорпус получил доступ к столичным поставкам. Он зачерпнул мазь двумя пальцами, и движение вышло точным, как всё, что он делал, — ни слишком много, ни слишком мало. — Руку, — сказал он. Ханджи протянула левую. Он взял её за запястье — ниже ожога, там, где кожа была чистой, — и начал наносить мазь. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Он не втирал, а скорее распределял состав по поверхности ожога, и каждое движение было медленнее предыдущего. — Я думала, ты будешь орать, — сказала Ханджи. — Зачем. — Ну, ты обычно орёшь, когда кто-то нарушает протокол. — Ты не «кто-то». Она замолчала. Леви продолжал наносить мазь — теперь на правое предплечье, где ожог был меньше, но глубже. Кожа здесь уже начала припухать, и он обошёл этот участок особенно осторожно. В лазарете было тихо. Только шорох его пальцев по коже и далёкий стук молотка из кузницы — кто-то чинил упряжь. Моблит пошевелился. Скрипнули половицы. — Я пойду проверю остальное оборудование, — сказал он. — Площадку надо обезопасить, пока кто-нибудь ещё не сунулся в образцы. — Там всё стабильно, — сказала Ханджи. — Я погасила реакцию. — Ты погасила реакцию водой, а надо было нейтрализатором. — Вода сработала. — Вода сработала, потому что тебе повезло. Моблит отлепился от стены и шагнул к двери. У порога он обернулся. Посмотрел на Ханджи, потом на Леви, потом снова на Ханджи. И сказал — тихо, без упрёка, просто как факт: — Ты хоть понимаешь, что он теперь не отойдёт от тебя до вечера. И вышел, закрыв дверь. Тишина в лазарете стала другой. Плотнее. Леви продолжал работать. Он взял бинт и начал оборачивать левое предплечье, виток за витком, и каждый виток ложился ровно, без складок и зазоров. — Он преувеличивает, — сказала Ханджи. — Реакция была слабая. Я бы справилась сама. — Ты не справляешься. — Леви. — Ты не справляешься, Ханджи. Ты сидишь с обожжёнными руками и рассказываешь мне про кислотность. Ты даже не заметила, что у тебя ткань дымилась. — Я заметила. Я просто не придала значения. — Ты не придала значения тому, что на тебе горела одежда. — Она не горела, она тлела. — Не дёргайся. Голос сорвался. Не на крик — крик был бы проще, крик был бы тем, чего она ждала. Он сорвался вниз, на полтона тише, и это было хуже. Хуже, потому что теперь она смотрела на него не с вызовом, а с чем-то другим. Леви закрепил бинт на левой руке и взялся за правую. — Ты злишься, — сказала Ханджи. — Нет. — Злишься. Я вижу. — Ты видишь ожоги на своих руках. Больше ты ничего не видишь. Она дёрнулась — то ли от его слов, то ли от прикосновения. Леви держал её запястье крепче, чем нужно, и ослабил хватку только через секунду. — Прости, — сказал он. — За что? — Сжал слишком сильно. — Ты не сжал. — Сжал. Он наносил мазь на правое предплечье. Здесь ожог был меньше размером, но кожа уже начала натягиваться — признак того, что через час-другой появится отёк. Леви знал, как это выглядит. Знал, как это лечить. Знал, сколько времени займёт заживление и какой шрам останется. — Ты могла потерять руки, — сказал он. — Не могла. Кислота была слабая. — Ты не знала, что она слабая. Ты предположила. — Я рассчитала. — Ты ошиблась в прошлый раз. — В прошлый раз был другой состав. — В прошлый раз ты обожгла пальцы. — Это был поверхностный ожог. — Это был ожог, Ханджи. Он накладывал бинт — медленно, виток за витком, — и каждый виток был ответом на слова, которые он не произносил. «Ты могла потерять руки» означало «ты могла умереть». «Ты ошиблась в прошлый раз» означало «я помню каждый твой шрам». Он не говорил этого. Он бинтовал. Ханджи смотрела на его пальцы. На то, как они двигаются — без дрожи, без спешки, — и в этом движении было что-то, от чего ей хотелось отвести взгляд. — Ты всегда так делаешь, — сказала она. — Что делаю. — Когда злишься — становишься аккуратным. Леви закрепил бинт на правой руке. Теперь оба предплечья были перевязаны — ровные белые полосы от запястья до локтя, — и его пальцы всё ещё лежали на её коже. Выше бинта. Там, где ожога не было. — Я не злюсь, — сказал он. — Врёшь. — Я не злюсь на тебя. — А на кого? Он не ответил. Его большой палец лежал на её запястье — там, где под кожей бился пульс. Он чувствовал его. Быстрый, неровный. От боли, от усталости, от чего-то ещё. Ханджи не отдёрнула руку. — Леви. — Что. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. Она сидела на койке, ссутулившись, в остатках формы — рукава срезаны до плеч, ворот расстёгнут, очки сползли на нос. Волосы выбились из хвоста и висели вдоль лица мокрыми прядями — она, видимо, плеснула водой не только на реакцию, но и на себя. Под левым глазом темнело пятно сажи. И она смотрела на него — прямо, не мигая, тем самым взглядом, которым смотрела на свои образцы, когда находила что-то, чего не ожидала. — Ты закончил? — спросила она. — Да. — Тогда убери руки. Он не убрал. Его пальцы всё ещё лежали на её запястье. Большой палец — на пульсе. Остальные — на тыльной стороне ладони, там, где кожа была прохладной и чистой. Прикосновение было лёгким, почти отсутствующим, но он не убирал руки, и она не повторяла просьбу. В лазарете было тихо. За окном ветер гнал облака, и тени двигались по полу — серые, быстрые. Пахло камфорой и жжёной тканью, и ещё чем-то — её запахом, тем, который всегда был при ней: химия, чернила, старая кожа ремней. — Ты меня пугаешь, — сказала Ханджи. — Чем. — Тем, что молчишь. — Я всегда молчу. — Не так. Леви медленно, очень медленно, убрал пальцы с её запястья. Но не отстранился. Его рука осталась лежать на её колене — не сжимая, не двигаясь, просто вес, просто присутствие. Ханджи опустила взгляд. Посмотрела на его руку. Потом на свои забинтованные предплечья. Потом снова на него. — Ты же понимаешь, что я не перестану, — сказала она. — Понимаю. — Я завтра же вернусь в лабораторию. — Знаю. — И послезавтра. И через неделю. И каждый раз, когда будет что-то новое, я буду проверять это сама. — Я знаю, Ханджи. Она замолчала. Потом очень тихо, почти шёпотом: — Тогда зачем ты здесь. Леви смотрел на неё. На сажу под глазом. На мокрые пряди волос. На ожоги, которые он только что перевязал. — А ты не понимаешь? Вопрос повис в воздухе. Она не ответила — не потому, что не знала ответа, а потому, что ответ был слишком очевиден, чтобы произносить его вслух. Леви поднял руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его пальцы коснулись её лица — лёгким, почти невесомым движением, — и стёрли сажу с её скулы. Прикосновение длилось секунду. Может, две. Потом он убрал руку и встал. — Меняй повязки дважды в день, — сказал он. — Мазь наносить тонким слоем. Если начнётся отёк — к лекарю, а не ко мне. Я не врач. — Ты перевязал меня лучше, чем лекарь. — Лекарь не зол на тебя. — А ты зол. — Да. Он отошёл к шкафу с медикаментами. Убрал мазь на место, бинты — на полку. Закрыл дверцу. Руки двигались сами, без участия головы, а голова всё ещё была там — у койки, где она сидела и смотрела на него. — Леви, — сказала Ханджи. Он обернулся. Она встала. Подошла к нему — не близко, на расстоянии вытянутой руки, — и остановилась. Забинтованные руки висели вдоль тела, и она не пыталась их поднять. Просто стояла и смотрела. — Спасибо, — сказала она. — За перевязку. — За всё. Он ничего не ответил. Смотрел на неё — на сажу, которую стёр, на ожоги, которые перевязал, на её лицо, которое было слишком близко, — и ничего не говорил. Ханджи сделала шаг. Один. Маленький. Расстояние между ними сократилось до ладони. — Ты не отходишь, — сказала она. — Ты тоже. Она усмехнулась — тихо, почти беззвучно. — Я не могу отойти. У меня руки болят. — Врёшь. — Вру. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. Запах камфоры и гари. Видел каждую ресницу, каждую точку на радужке, каждую микроскопическую трещинку на стёклах её очков. И ни один из них не двинулся с места. — Ты могла погибнуть, — сказал Леви. — Не могла. — Могла. Если бы реакция пошла глубже. Если бы ты не дотянулась до воды. Если бы Моблит не был рядом. — Но я дотянулась. И Моблит был рядом. И реакция не пошла глубже. — В следующий раз может не повезти. — В следующий раз я буду осторожнее. — Ты не будешь. Ханджи замолчала. Потом медленно, очень осторожно, подняла забинтованную руку и коснулась его груди — там, где под тканью формы билось сердце. Прикосновение было невесомым, почти случайным, но она не убрала руку. — Ты слышишь, — сказала она. — Вот это. Твой пульс. Он быстрый. — Это твой пульс. У тебя пальцы на запястье. — Нет. Я чувствую. Он быстрый. Леви стоял неподвижно. Её забинтованная ладонь лежала на его груди, и он ничего не делал. Не отстранялся. Не перехватывал её руку. Просто стоял и смотрел на неё. — Ты боишься, — сказала Ханджи. — Нет. — Боишься. За меня. — Я зол. — Это одно и то же. У тебя. Она убрала руку. Медленно, как будто каждое движение причиняло боль — не от ожога, а от чего-то другого. И отступила на шаг. — Я пойду, — сказала она. — Мне надо закончить отчёт. — Отчёт подождёт. — Не подождёт. Эрвин ждёт результаты к вечеру. — Эрвин подождёт. Ханджи покачала головой. — Ты не можешь приказать всему миру остановиться, Леви. Даже если очень хочешь. — Я не хочу, чтобы мир остановился. Я хочу, чтобы ты перестала совать руки в кислоту. — Это моя работа. — Это твоё безрассудство. — Это одно и то же. У меня. Она повторила его интонацию — намеренно, точно, — и что-то в этом было такое, от чего Леви захотелось то ли засмеяться, то ли выругаться. Он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого он шагнул к ней — один шаг, — и теперь расстояние между ними снова было в ладонь. — Ханджи. — Что. — Если ты ещё раз полезешь к образцу без защиты, я запру тебя в лаборатории и выставлю охрану. — Ты не можешь выставить охрану. Ты не мой командир. — Я капитан Разведкорпуса. — А я командир четвёртого отряда. У нас равные звания. — Тогда я запру тебя как гражданское лицо. — На каком основании? — Нарушение протокола безопасности. — Это не уголовное преступление. — Это будет уголовное преступление, когда ты себя угробишь. Ханджи моргнула. Потом медленно, очень медленно, улыбнулась — не широко, не громко, а как-то иначе. Теплее. — Ты сейчас сказал, что посадишь меня под арест. — Да. — Из-за нарушения протокола. — Да. — Это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил. Леви фыркнул. Коротко, резко, почти беззвучно. И отвернулся. — Иди уже, — сказал он. — Пиши свой отчёт. — А ты? — А у меня письма. Ханджи подошла к койке, взяла остатки своей формы — обгоревшие лоскуты, которые он срезал, — и скомкала их в кулак. Потом направилась к двери. У порога она остановилась и обернулась. — Леви. — Что. — Я правда постараюсь быть осторожнее. — Врёшь. — Вру. Но я постараюсь стараться. Он посмотрел на неё. На забинтованные руки. На сажу, которую он стёр, но след от которой всё ещё оставался — бледная тень на скуле. На её улыбку — усталую, но настоящую. — Иди, — сказал он. Она вышла и закрыла дверь. На этот раз — тихо, почти неслышно. Леви остался в лазарете один. Он стоял посреди комнаты и смотрел на дверь. Запах камфоры ещё держался в воздухе. Бинты на тумбе лежали неровной стопкой — он не поправил их. Мазь стояла не на своём месте — он не убрал её. И его пальцы всё ещё помнили тепло её кожи. Запястье. Пульс. Сажу на скуле. Он выдохнул и сел на стул — тот самый, на котором сидел, когда перевязывал её. Посмотрел на свои руки. На мозоли от УПМ. На чернильное пятно на костяшке — с прошлой ночи, когда он писал письма, а она сидела напротив и пила чай. «Ты хоть понимаешь, что он теперь не отойдёт от тебя до вечера», — сказал Моблит. Леви закрыл глаза. Он не отойдёт.