Утро перед вылазкой

Колокол ударил в пять. Леви открыл глаза. Потолок над кроватью был всё тем же — трещина в штукатурке уходила от угла к центру, он знал её наизусть. Он лежал, не двигаясь, и слушал, как звук колокола расходится по коридорам штаба. Один удар. Второй. Третий. Подъём для всей базы. В шесть — построение. В семь — ворота. Он сел. Опустил ноги на пол. Холодные доски привычно отозвались под ступнями. Форма висела на спинке стула — вычищенная, отглаженная, готовая с вечера. Он всегда готовил форму с вечера перед экспедицией. За окном было ещё темно. Сентябрьское утро не торопилось светлеть, и только ветер гнал по плацу сухие листья. Леви подошёл к окну. Плац был пуст, конюшни темнели у восточной стены, и единственный фонарь у ворот качался на сквозняке. Сорок три человека выйдут сегодня за стену. Он знал каждое имя. Знал, кто слишком сильно сжимает рукояти, кто медлит на развороте, кто не высыпается перед выходом. К вечеру некоторые из этих имён превратятся в строчки в отчёте. Он не знал, какие именно, и именно это было хуже всего. Леви оделся. Быстро, привычно — форма села как влитая, ремни затянуты ровно настолько, чтобы не мешать движениям. Он проверил лезвия в боксе — шесть штук, заточены вчера. Седьмое он оставил на столе. В дверь не постучали. Просто открылась — тихо, без скрипа. — Ты уже встал, — сказала Ханджи. — Ты тоже. Она стояла на пороге в полной выкладке. Портупея, баллоны, бокс с лезвиями на бедре. Волосы стянуты в тугой хвост, очки на месте. Всё как всегда. Кроме одной детали. — У тебя левый наплечный ремень перекручен, — сказал Леви. — Я знаю. Никак не могу застегнуть. — Дай. Она шагнула в комнату. Он подошёл. Его пальцы взялись за ремень у её плеча — кожа была холодной, пряжка тугой. Он потянул, поправил, застегнул. — Сильно жмёт? — Нормально. — Подними руку. Она подняла. Ремень держал. — Теперь правый. — Правый в порядке. — Правый ослаблен. Ты всегда затягиваешь его слабее, а потом он сползает на третьем часу. Ханджи опустила взгляд на свою портупею. Он был прав. Правый ремень провисал почти на палец. — Откуда ты знаешь про третий час? — Я замечаю. Она ничего не сказала. Леви обошёл её — встал за спиной. Его руки легли на правый наплечный ремень. Он потянул пряжку, затянул туже. Проверил натяжение — провёл пальцами от плеча к лопатке, по линии ремня. Её спина была прямой. Она стояла неподвижно, позволяя ему делать свою работу. — Поясной, — сказал он. — Поясной я сама. — Ты его в прошлый раз застегнула на предпоследнюю дырку вместо третьей. Он болтался весь день. Ханджи вздохнула. Положила ладони на поясной ремень. — Ты считал дырки. — Я считаю всё. Он опустился на одно колено. Взялся за пряжку у её бедра. Дёрнул — ремень подался, перешёл на третью дырку. Застегнулся с глухим щелчком. — Теперь держит. — Спасибо. Он поднялся. Отступил на полшага. Проверил взглядом всю выкладку — плечи, грудь, пояс, боксы. Всё сидело ровно. — Порядок, — сказал он. Ханджи повернулась к нему. — Ты проверяешь мои ремни перед каждой экспедицией. — Потому что ты застёгиваешь их криво. — Я застёгиваю их криво уже двенадцать лет. Ты проверяешь их последние два года. Леви ничего не ответил. Подошёл к столу. Взял седьмое лезвие. Вставил в бокс на бедре. — Ты готова? — спросил он. — Да. — Тогда пошли. Кони ждут. Они вышли в коридор. В штабе было тихо — только шаги солдат за стенами, только скрип половиц под чужими сапогами. У лестницы стоял Моблит. Он проверял свой бокс — быстро, сосредоточенно, — но когда они подошли, поднял голову. — Командир. Капитан. — Бернер, — кивнул Леви. — Лошади осёдланы, — сказал Моблит. — Конюхи работают с четырёх. Ваша готова, командир. — Спасибо, Моблит. Он помедлил. Посмотрел на Ханджи — на её ремни, затянутые ровно, на плечи, расправленные под портупеей. Потом перевёл взгляд на Леви. — Я проверю сигнальные ракеты, — сказал он. — Буду на плацу через двадцать минут. И ушёл. Не быстро и не медленно — так, как уходит человек, который знает, когда нужно уйти. Ханджи посмотрела ему в спину. — Он всегда уходит, когда я с тобой. — Он не дурак. — Я знаю. Они спустились по лестнице. В вестибюле горели лампы, и тени от пламени метались по каменным стенам. У выхода их ждал Эрвин. Он стоял у дверей с планшетом в руке. Плащ с крыльями свободы был накинут на плечи, волосы зачёсаны назад. Он выглядел так же, как всегда перед экспедицией — спокойно, собранно, без единого лишнего движения. — Леви. Ханджи. — Командор. — Построение через сорок минут. Я хочу видеть всех офицеров у карты через десять. — Будем, — сказала Ханджи. Эрвин опустил планшет. Посмотрел на неё. Потом на Леви. — Выкладка в порядке? — спросил он. — Да, — сказал Леви. Эрвин кивнул. Он смотрел на них на секунду дольше, чем требовалось. — Хорошо, — сказал он. — Тогда идите. И отвернулся к своему планшету. Они пошли к конюшням. На плацу уже собирались солдаты. Кто-то проверял упряжь, кто-то затягивал ремни, кто-то просто стоял и смотрел на восточную стену, за которой лежала дорога к воротам. Леви знал этот взгляд. Каждый солдат смотрел на стену перед выходом. Не со страхом — с расчётом. Прикидывал расстояние, время, скорость. Пытался представить, что будет за воротами, и понимал, что представить невозможно. Конюшня пахла сеном и лошадьми. В стойлах переступали кони — разведкорпус держал лучших, приученных к шуму и крови. Конюх провёл их к дальнему ряду. — Ваш конь, капитан. Ваша кобыла, командир. Леви подошёл к своему коню — серому, с тёмной гривой. Проверил подпругу. Проверил стремена. Конь стоял смирно — он знал эту руку, этот запах, этот ритуал. Ханджи стояла у своей кобылы — гнедой, с белой отметиной на лбу. Она гладила её по морде и что-то тихо говорила. Слов было не разобрать. Леви закончил проверку. Подошёл к ней. — Дай лезвия. — Что? — Твои лезвия. Дай. Она расстегнула бокс. Протянула ему два лезвия. Он взял их. Поднёс к свету фонаря. Провёл пальцем по кромке. — Ты точила их вчера. — Да. — Сама. — Да. — Лезвие номер три. Зазубрина на конце. — Я заметила. Оно рабочее. — Оно сломается на четвёртом титане. — Ты не знаешь, сколько их будет. — Я знаю, что лезвие с зазубриной не держит больше трёх ударов. Он достал из своего бокса запасное. Протянул ей. — Возьми. — Леви. — Возьми. Она взяла. Их пальцы соприкоснулись — его холодные, её горячие. Он не убрал руку. — Ты всегда носишь запасное для меня, — сказала она. — Кто-то должен. — Ты носишь запасные лезвия для всей команды. Но для меня — отдельное. — У тебя они тупятся быстрее. Ты лезешь ближе, чем нужно. Ханджи вставила лезвие в бокс. Застегнула. Подняла голову. — Ты не будешь сегодня рядом, — сказала она. — Я буду в авангарде. — Я знаю. Я в тылу с четвёртым отрядом. — Знаю. — Если что-то пойдёт не так... — Не пойдёт. — Ты не можешь этого знать. — Могу. Потому что я сделаю всё, чтобы не пошло. Она смотрела на него. В полутьме конюшни её лицо казалось бледным, а глаза за стёклами очков — очень тёмными. Она не плакала. Она никогда не плакала перед экспедицией. — Ты помнишь правило? — спросила она. — За стенами — офицеры. — Да. — Я помню. — Оно всё ещё работает? Леви помолчал. — Нет, — сказал он. — Но мы всё равно будем его соблюдать. — Потому что иначе нельзя. — Да. Ханджи кивнула. Потом сделала шаг. Ещё один. Теперь они стояли вплотную — между гнедой кобылой и деревянной перегородкой, в полутьме, в запахе сена и кожи. — Я хочу тебе кое-что сказать, — сказала она. — Не надо. — Ты даже не знаешь, что. — Знаю. Не надо. — Почему? — Потому что если ты это скажешь, я не смогу уйти в авангард. Она замолчала. Её пальцы сжались на краю его портупеи — просто держались за ремень, как за поручень. — Ты невозможен, — сказала она. — Ты повторяешься. — Я приду вечером. В твою комнату. И скажу это. — Я буду ждать. — Обещаешь? — Обещаю. Она отпустила его ремень. Отступила на шаг. Поправила очки. — Тогда пошли. Эрвин ждёт. Они вышли из конюшни. Плац уже заполнился солдатами — сорок три человека строились в колонну. Кони переступали копытами, позвякивала упряжь, тихо переговаривались офицеры. У карты, расстеленной на походном столе, стоял Эрвин. — Офицеры, ко мне. Леви и Ханджи подошли. Рядом встали командиры отрядов — Гюнтер, Майк, Нанаба. Лица у всех были сосредоточенные, собранные. Никакой бравады. Никакого страха. Только цифры, маршруты, сектора. — Маршрут стандартный, — начал Эрвин. — Выходим через восточные ворота, идём к лесу Трост. Авангард — Леви, Майк, Гюнтер. Центр — я и Нанаба. Тыл — Ханджи с четвёртым отрядом. Задача тыла — прикрытие и наблюдение. — Наблюдение за чем? — спросила Ханджи. — За всем. Титаны, аномалии, любые отклонения от нормы. Ты записываешь всё. Даже если кажется неважным. — Принято. — Сигналы — стандартные. Зелёный — путь свободен. Красный — контакт. Чёрный — отступление. Вопросы? Вопросов не было. — Тогда по коням. Офицеры разошлись. Леви задержался у стола. Ханджи стояла рядом — она поправляла перчатку, и пряжка никак не застёгивалась. — Дай, — сказал Леви. — Я сама. — Дай. Она протянула руку. Он застегнул пряжку — быстро, одним движением. Опустил её руку. Не отпустил. — Леви, — сказала она. — Я знаю. — Что ты знаешь? — Что ты хочешь сказать «вернись». И что ты не скажешь. Она смотрела на него. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже серело. Скоро рассвет. — Ты тоже хочешь это сказать, — сказала она. — Да. — Но не скажешь. — Нет. — Потому что это ничего не изменит. — Потому что я всегда возвращаюсь. Она улыбнулась — коротко, почти незаметно. Та самая улыбка, которую он видел всего несколько раз. Которая ничего не обещала и говорила всё. — Тогда пошли, — сказала она. — Ворота ждут. Они пошли к лошадям. Леви вставил ногу в стремя, перекинул тело в седло. Серый конь переступил, но не двинулся с места — ждал команды. Ханджи села на свою гнедую. Оглянулась. Встретилась с ним взглядом. Он кивнул. Она кивнула в ответ. Эрвин выехал вперёд. Его конь, светлый, почти белый, встал перед строем. Солдаты замерли. Тишина накрыла плац — только ветер, только дыхание лошадей. — Разведкорпус, — сказал Эрвин. Голос был негромким, но в утреннем воздухе он разносился далеко. — Сегодня мы снова выходим за стену. Мы делаем это не ради славы. Не ради наград. Мы делаем это, потому что кто-то должен. Он обвёл строй взглядом. — Я не буду обещать, что все вернутся. Вы знаете цифры. Но я обещаю, что каждый из вас идёт туда не зря. Каждое наблюдение, каждый манёвр, каждый убитый титан — это шаг к победе. И шаг этот делаете вы. Он поднял руку. — Открыть ворота! Механизм заскрежетал. Огромные створки дрогнули и начали расходиться. В проёме показалась дорога — серая лента, уходящая к лесу. За лесом было поле. За полем — неизвестность. Солнце поднялось над стеной. Первый луч ударил в проём ворот, и дорога вспыхнула золотом. Свет был ярким, режущим, почти невыносимым. Леви прищурился. — Авангард, вперёд! — скомандовал Эрвин. Леви тронул поводья. Серый конь пошёл — сначала шагом, потом рысью. Слева от него ехал Майк, справа — Гюнтер. Он не оглядывался. Он знал, что она там — в тылу, со своим четвёртым отрядом. Знал, что её кобыла идёт ровно, что она поправляет очки, что она смотрит на его спину. Колонна вошла в ворота. Солнечный свет залил дорогу, и на секунду всё исчезло — только золото, только пыль из-под копыт. А потом ворота остались позади, и впереди открылось поле. Леви выдохнул. Поднял голову. Ветер ударил в лицо — холодный, пахнущий травой и землёй. Где-то вдалеке кричала птица. Он пустил коня в галоп. Строй растянулся — авангард ушёл вперёд, центр держал дистанцию, тыл замыкал колонну. Всё как на тренировке. Всё как всегда. На третьем часу он всё-таки оглянулся. Она была там. Справа от центра, на своей гнедой кобыле, с планшетом в руке. Её хвост развевался на ветру, очки блестели на солнце. Она что-то записывала — быстро, не глядя на бумагу. Она подняла голову. Встретилась с ним взглядом через всё поле — через строй, через пыль, через солнечный свет. Он не улыбнулся. Она тоже. Потом он отвернулся и поехал дальше. Дорога уходила к лесу. Утренний туман ещё лежал в низинах, и деревья на горизонте казались чёрными на фоне светлеющего неба. Леви смотрел вперёд и считал. Сорок три человека. Шесть лезвий в боксе. Одно запасное для неё. Он сделал всё, что мог. Она была справа от него, как всегда. И что бы ни случилось дальше — они уже вышли за ворота. Ветер дул в спину. Кони шли ровно. Экспедиция началась.