Правило

За завтраком она сформулировала правило. — За стенами этого нет, — сказала Ханджи, не поднимая глаз от тарелки. — В поле мы офицеры и только. Леви взял свою чашку. Сделал глоток. — Да. Ханджи посмотрела на него. Он не отвёл взгляд. — И всё? — спросила она. — А что ещё. — Ты согласился слишком быстро. — Ты ожидала, что я устрою скандал? — Я ожидала, что ты скажешь «это глупо» или «ты сама в это не веришь». — Это не глупо. Ты права. За стенами мы офицеры. Там нет времени на это. Ханджи перестала жевать. — Я не это имела в виду. — А что ты имела в виду? — Что мы не можем позволить себе отвлекаться. Чтобы это не влияло на решения. — Я и не отвлекаюсь. — Я знаю. Я тоже. Леви отломил кусок хлеба. Положил на край её тарелки. — Ты не ешь. — Я ем. — Ты гоняешь кашу по тарелке. Ханджи взяла хлеб. Откусила. Прожевала. — Это не считается, — сказала она. — Это не нарушение. — Я не нарушал. — Ты положил его мне на тарелку. — Ты не завтракала. — Это забота. — Это одно и то же. Эрвин сидел напротив. Он не поднимал глаз, но Леви видел, как замедлилось движение его ножа. Нож завис над яичницей, потом продолжил резать. Эрвин вытер рот салфеткой. Поднял взгляд к окну. — Пасмурно сегодня, — сказал он. — Жди дождя. Ханджи замерла. Леви посмотрел на Эрвина. Эрвин смотрел в окно. — К вечеру прояснится, — сказал Леви. — Возможно, — сказал Эрвин. Он допил чай, поднялся, взял поднос и пошёл к выходу. Проходя мимо их стола, он не замедлился. Но Леви заметил, что он обошёл их на полшага дальше, чем обычно. Дверь закрылась. — Он всё понял, — сказала Ханджи. — Да. — «Пасмурно сегодня»? Это не про нас. — Это про всё. Ханджи отодвинула тарелку. Встала. Её форма была застёгнута криво — верхняя пуговица выскочила из петли. Леви поднялся следом. — У тебя воротник. Ханджи опустила взгляд. Дёрнула ткань. Пуговица не поддалась. — Проклятье. — Стой ровно. Она замерла. Леви шагнул к ней. Поднял руку. Его пальцы взялись за воротник — за ткань у самого горла. Он поправил петлю, протолкнул пуговицу, разгладил складку. Его костяшки коснулись её шеи. Он убрал руку. — Всё. Ханджи не шевелилась. — Ты поправил мне воротник, — сказала она. — Он был расстёгнут. — Это не нарушение? — Это форма одежды. — Устав не требует, чтобы капитан застёгивал пуговицы командиру четвёртого отряда. — Ты невозможен, — сказала она. — Ты тоже. Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась. — Леви. Ты нарушил правило. — Я поправил воротник. — Это одно и то же. Она вышла. Леви остался в столовой. Взял свою чашку. Чай остыл. Он допил его залпом и поставил на поднос. На подносе Ханджи осталась корка хлеба. Он взял её. Съел. В коридоре было пусто. Леви шёл к лестнице и думал о том, что правило — хорошее правило. Правильное. За стенами нет времени на это. Там сигналы, манёвры, сектора обстрела. Там он должен видеть поле боя, а не её затылок. Правило было правильным. И он уже нарушил его дважды за одно утро. Он не чувствовал вины. Он чувствовал раздражение — на себя, на неё, на Эрвина с его пасмурным небом. На всю эту дурацкую ситуацию. Ночь была одна. Они просидели на полу до рассвета, он поцеловал её в макушку, и она ушла в лабораторию. А вернулась — утром, за завтраком, с правилом. И он согласился. Потому что если бы он не согласился, он бы сделал что-то, чего делать нельзя. Взял бы её за руку посреди коридора. Сказал бы вслух то, что не говорил никогда. Поэтому он сказал «да». Леви пошёл дальше. Впереди, у поворота к лабораторному крылу, стоял Моблит. Когда Леви подошёл, Моблит обернулся. — Доброе утро, капитан. — Доброе. — Командир Зое уже прошла? — Она в лаборатории. Моблит двинулся к повороту, но Леви остановил его. — Бернер. Проследи, чтобы она поела. Она не завтракала. Моблит помолчал. Кивнул. — Я прослежу. Леви развернулся и пошёл к плацу. Моблит смотрел ему в спину. Леви знал это. Знал, что Моблит видел, как он поправлял ей воротник. Знал, что Моблит всё понял. К обеду погода не изменилась. Леви вошёл в обеденный зал позже обычного. Он был зол, голоден и покрыт пылью. Ханджи уже сидела за столом. Одна. Перед ней стояла тарелка с супом — нетронутая. Она читала какой-то журнал. Леви взял поднос. Подошёл к столу. — Можно? Ханджи подняла глаза. — Да. Конечно. Он сел напротив. Отломил хлеб. — Суп стынет, — сказал он. — Я дочитаю абзац. — Ты читаешь этот абзац с тех пор, как я вошёл. — Ты следишь? — Я замечаю. Ханджи захлопнула журнал. Взяла ложку. Суп остыл. — Что на тренировке? — спросила она. — Новобранцы путают манёвры. — Всегда путают. — Эти путают больше обычного. Леви ел молча. Он съел половину тарелки, прежде чем поднялся и отошёл к чайному столу. Вернулся с двумя чашками. Одну поставил перед собой. Вторую — рядом с тарелкой Ханджи. Она посмотрела на чашку. — Я не просила чай. — Ты всегда пьёшь чай после обеда. — Это не нарушение? — Это чай. — Ты принёс его мне. Сам. — Ты забыла взять. — Я не забыла. Я не хотела. — Ты всегда хочешь чай после обеда. Ханджи взяла чашку. Поднесла к губам. Сделала глоток. — Горячий, — сказала она. — Да. — Спасибо. — Пей. Дверь открылась. Вошёл Эрвин. Сел за их стол — сбоку, на угол. Достал из папки отчёт. Разложил бумаги. — Не помешаю? — спросил он. — Ты уже сел, — сказал Леви. Эрвин развернул отчёт. Начал читать. Его суп стоял нетронутым. Ханджи допила чай. Поставила чашку на стол. Леви смотрел на чаинку на дне. Ханджи смотрела на свои руки. Эрвин листал страницы. И никто не сказал ни слова. Эрвин перевернул страницу. Поднял глаза. — Интересная цифра, — сказал он. — Какая? — спросила Ханджи. — Потери среди новобранцев. Сорок процентов в первую экспедицию. — Статистическая погрешность, — сказала Ханджи. — Или мы стали хуже готовить. — Или титаны стали быстрее, — сказал Леви. Эрвин сделал пометку. Закрыл отчёт. Взял ложку. — Суп остыл, — заметил он. — Я предупреждал, — сказал Леви. — Ты предупреждал не меня. Пауза. Леви посмотрел на Эрвина. Эрвин смотрел в тарелку. Его лицо было спокойным, но уголок рта дрогнул. — Я пойду, — сказала Ханджи. Она встала. Взяла поднос. Чашка качнулась, но не упала. — У меня образец в лаборатории. Нужно проверить показатели. — Какие показатели? — спросил Эрвин. — Кожная проводимость. — Это может подождать. — Не может. Она развернулась и пошла к выходу. У двери обернулась. — Спасибо за чай. — Пожалуйста. Она вышла. Эрвин доел суп. Промокнул рот салфеткой. Поднялся. — Хороший был чай? — спросил он. — Обычный. — Я не про вкус. Эрвин взял поднос и пошёл к выходу. Леви остался за столом. Перед ним стояли две пустые чашки. Он взял обе. Отнёс на раздачу. Вечером пошёл дождь. Леви сидел за столом и писал отчёт. Цифры не сходились. Он пересчитывал третий раз, когда в дверь постучали. Два коротких удара. — Открыто. Ханджи вошла. Форма была мокрой, волосы выбились из хвоста и прилипли к щекам. Очки запотели. — Ты промокла, — сказал Леви. — Я заметила. — Где твой плащ? — В лаборатории. Забыла. — Садись. Она села на край его кровати. Стянула очки. Протёрла их краем рубашки. Рубашка была мокрой. Леви подошёл. Взял очки из её рук. Протёр своим платком. Протянул обратно. — Спасибо. — Ты простудишься. — Не простыну. Леви вернулся к столу. Поставил чайник на горелку. Вода зашумела. — Ты опять завариваешь чай, — сказала Ханджи. — Ты опять промокла. — Это нарушение. — Это профилактика простуды. — Ты нарушал правило весь день. Хлеб. Воротник. Чай за обедом. — Ты тоже нарушала. — Я? — Ты взяла хлеб. Ты выпила чай. — Я не просила чай. — Ты выпила. Вода закипела. Леви заварил чай. Протянул одну чашку Ханджи. Она взяла. Их пальцы соприкоснулись. — Ты держишь чашку, — сказала она. — Ты тоже. — Я не убираю руку. — Я тоже. Они стояли посреди комнаты, держась за одну чашку, и пар поднимался между ними. Дождь барабанил по стеклу. — Правило не работает, — сказала Ханджи. — Я знаю. — Мы нарушили его шесть раз за день. — Семь. Ты забыла про плащ. Я протёр твои очки. — Это не считается. — Считается. Ханджи отпустила чашку. Леви поставил её на стол. Она стояла перед ним — мокрая, взъерошенная, без очков. — Зачем мы это делаем? — спросила она. — Что именно. — Правило. Самообман. Весь этот день. — Потому что так правильно. — Кому правильно? — Корпусу. Эрвину. Всем, кто зависит от наших решений. — А нам? Леви молчал. — Нам это неправильно, — сказала она. — Мы весь день потратили на то, чтобы делать вид, что ничего не было, и всё равно нарушили правило семь раз. — Восемь. — Что? — Ты здесь. Вечером. В моей комнате. Это восьмое нарушение. Ханджи открыла рот. Потом рассмеялась — коротко, устало. — Ты прав. Я даже не подумала об этом. — Я подумал. — И ты всё равно открыл дверь. — Да. — Почему? — Потому что ты промокла. Ханджи покачала головой. Села на кровать. Взяла чашку. Сделала глоток. — Знаешь, что самое дурацкое? Я пришла, чтобы обсудить правило. Серьёзно. С цифрами, с аргументами. Я хотела доказать тебе, что оно работает. — И как? — Оно не работает. Мы просто притворялись. Леви сел рядом. Не вплотную — на расстоянии ладони. — Мы не притворялись, — сказал он. — Мы пытались. — Какая разница? — Притворяться — значит врать. Пытаться — значит делать что-то, даже если не получается. — У тебя не получилось. — У тебя тоже. Ханджи допила чай. Поставила чашку на пол. Повернулась к нему. — Что мы будем делать? — Не знаю. — Это не ответ. — Это честный ответ. Она вздохнула. Мокрая форма облепила спину, и Леви видел, как она дрожит. — Сними форму, — сказал он. — Что? — Ты мокрая. Дам свою рубашку. Ханджи посмотрела на него. Он смотрел на неё — спокойно, без подтекста. — Это девятое нарушение? — спросила она. — Это сухая рубашка. — Ты невозможен. — Ты повторяешься. Она стянула китель. Бросила на спинку стула. Леви достал из шкафа рубашку — старую, с заплаткой на локте. Протянул ей. Она надела. Рубашка была велика — рукава свисали до кончиков пальцев. Ханджи закатала их до локтей. — Так лучше? — спросила она. — Да. — Я выгляжу нелепо. — Ты выглядишь сухо. Она снова села на кровать. Леви сел рядом. Дождь усилился. В комнате было слышно только это — дождь, дыхание, тишина. — Я не хочу отказываться от этого, — сказала Ханджи. — От того, что было ночью. Я не хочу делать вид, что ничего нет. — Я тоже. — Но мы не можем просто взять и быть вместе. Как нормальные люди. — Мы не нормальные люди. — Я заметила. Леви повернулся к ней. Его рука легла на её колено — тяжело, осознанно. — Правило было нужно, — сказал он. — Не для того, чтобы его соблюдать. — А для чего? — Чтобы понять, что мы не можем. Ханджи положила свою ладонь поверх его руки. — Ты сейчас сказал что-то очень умное. — Я иногда говорю умные вещи. — Иногда. Они сидели так несколько минут. Дождь стучал по стеклу. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Ханджи поднялась. — Мне пора. — Знаю. — Завтра у меня полигон с утра. — Я приду. — Это не обязательно. — Я приду. Она подошла к двери. Взялась за ручку. Обернулась. — Леви. Мы так и не договорились, что делать с правилом. — Мы договорились. — Разве? — Мы оба знаем, что оно не работает. Мы оба знаем, что будем нарушать его дальше. Это и есть договорённость. Ханджи помолчала. Кивнула. — Спокойной ночи. — Спокойной. Она вышла. Дверь закрылась. Леви остался один. Он посидел ещё немного, глядя на дверь. Потом поднялся. Подошёл к столу. Взял свою чашку — пустую, холодную. Правило не работало. Они нарушили его девять раз за день — он считал. И завтра нарушат снова. И в следующую экспедицию, когда он будет смотреть не на сигналы, а на её затылок. Но сейчас, в этой комнате, под шум дождя, его это устраивало. Он поставил чашку на стол. Подошёл к двери. Не запер. Оставил приоткрытой.