Весна семьдесят девятого

Прошло три недели, прежде чем Сириус сказал хоть что-то, не считая «передай соль» и «Дамблдор зовёт во вторник». Три недели, в течение которых Ремус приходил в квартиру ровно тогда, когда его звали, и уходил ровно тогда, когда разговор заканчивался. Он не оставался на чай. Не садился в кресло у окна, которое всегда считал своим. Джеймс пытался шутить — Ремус вежливо улыбался, и от этой вежливости становилось хуже, чем от молчания. Лили приходила после ночных смен, снимала мантию, пахнущую зельями и больничным бельём, и садилась за стол с таким видом, будто готова была просидеть здесь до утра, лишь бы кто-нибудь заговорил. Но никто не заговаривал. Сириус смотрел на неё и видел тени под глазами. Смотрел на Джеймса — тот стал тише. Не трусливей, нет. Просто перестал смеяться над тем, над чем смеялся год назад. А потом в середине мая Ремус пришёл сам. Без вызова, без письма, без предупреждения. Просто открыл дверь — у него всё ещё был ключ, Сириус не просил вернуть, — и вошёл в гостиную, где Сириус валялся на диване, читая «Пророк» вверх ногами. — Я нашёл работу, — сказал Ремус. Сириус опустил газету. — Где? — В книжном. В маггловском. Хозяин — старик, который не задаёт вопросов. Ему всё равно, кто я. Ему важно, чтобы я мог отличить Диккенса от Теккерея. — Ты можешь? — Я научился. Сириус сел. Газета сползла на пол. Он смотрел на Ремуса — тот стоял в дверях, не делая шага внутрь, как будто ждал разрешения. Или как будто не был уверен, что это всё ещё его дом. — Это хорошая новость, — сказал Сириус. — Да. — Надо отметить. Ремус чуть склонил голову. — Надо? — Надо. Сегодня. Сейчас. Я знаю место. — Какое место? — Крыша, — сказал Сириус. --- Он выбрался через окно первым. Черепица под ногами была ещё тёплая — майский день выдался солнечным, и крыша не успела остыть. Сириус прошёл по скату, балансируя с привычной лёгкостью человека, который лазил по крышам Хогвартса шесть лет подряд, и остановился у печной трубы. — Ну? — крикнул он вниз. — Вы идёте или мне одному тут сидеть? Лили высунулась из окна первой. Рыжие волосы растрепались, она щурилась от ветра. — Блэк, ты с ума сошёл. Уже почти полночь. — И что? Ночь тёплая. Звёзды. Город внизу. Ты посмотри, какой вид. — Я видела вид. Я устала. У меня смена была двенадцать часов. — Вот именно. Тебе нужно расслабиться. Лили вздохнула. Потом посмотрела через плечо — видимо, на Джеймса, который стоял где-то в глубине комнаты, — и снова на Сириуса. — Если я свалюсь, Поттер тебя убьёт. — Не свалишься. Тут невысоко. — Мы на четвёртом этаже. — Всего лишь. Лили покачала головой, но полезла. Джеймс страховал её сзади — Сириус видел, как он держит её за локоть, пока она перекидывает ногу через подоконник. Они выбрались на крышу вдвоём, и Лили сразу села, придерживаясь за черепицу. — Ненавижу высоту, — сказала она. — Ты играла в квиддич, — напомнил Джеймс. — На метле я держусь за метлу. А тут не за что держаться. — Держись за меня. Она фыркнула, но взяла его под руку. Джеймс устроился рядом, скрестив ноги, и посмотрел на Сириуса. — А Лунатик где? Сириус кивнул на окно. Ремус вылезал последним. Делал он это медленно, аккуратно — не потому что боялся, а потому что всегда делал всё медленно и аккуратно, кроме тех ночей, когда превращался в волка. Он пересёк скат, стараясь не шуметь, и сел чуть в стороне. Не далеко. Но и не рядом. Сириус заметил это расстояние. Оно было не больше ярда. Но оно было. — Ну? — сказал он, обводя рукой горизонт. — Что я вам говорил? Город лежал внизу, как рассыпанные угли. Огни фонарей, освещённые окна, редкие машины — маггловские, шумные, смешные, — и над всем этим майское небо, ещё не совсем чёрное, а синее, глубокое, с первыми звёздами. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше играло радио. Лили посмотрела вниз и чуть крепче сжала руку Джеймса. — Красиво, — признала она. — Я же говорил. — Ты много чего говоришь. Иногда даже правду. Сириус усмехнулся. Он достал из кармана куртки пачку сигарет — маггловских, купленных в лавке на углу, — и закурил. Дым поднимался вверх, растворялся в темноте. — Зачем ты нас сюда вытащил? — спросил Джеймс. — А что, нужна причина? — Обычно у тебя есть причина. Даже если она дурацкая. — Эта не дурацкая, — сказал Сириус. — Просто захотелось. Он не врал. Ему действительно захотелось — вдруг, резко, как всегда хотелось всего, что он делал. Захотелось вылезти на крышу и посмотреть на город. Захотелось, чтобы они были рядом. Захотелось, чтобы воздух был прохладным, а небо — открытым, а не давящим потолком гостиной, где они сидели последние три недели, стараясь не встречаться глазами. Джеймс посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — как будто что-то понял. — Ладно, — сказал он. — Раз уж мы здесь. Он полез в карман. Сириус увидел движение краем глаза. Сначала не понял. Потом Джеймс вытащил что-то маленькое, блеснувшее в свете далёкого фонаря, и Сириус понял. — Ого, — сказал он. — Что? — спросила Лили. Джеймс повернулся к ней. На крыше, под звёздами, в мятой рубашке, с волосами, которые торчали во все стороны, он выглядел не торжественно, а растерянно. Как будто сам не ожидал, что сделает это прямо сейчас. — Я хотел по-другому, — сказал он. — Думал, ресторан, свечи, всё такое. А потом понял, что это не мы. Мы не ресторан и свечи. Мы — вот это. Он обвёл рукой крышу, город, небо. — Мы — ты, я, эти двое идиотов и война, которая не заканчивается. И я не хочу ждать, пока она закончится. Потому что никто не знает, когда это будет. И будет ли вообще. Лили смотрела на него. Глаза у неё стали очень серьёзными. — Джеймс... — Подожди. Я не договорил. Он открыл коробочку. Кольцо было простым — тонкий ободок, маленький камень, ничего кричащего. Сириус знал, что Джеймс купил его три месяца назад и с тех пор носил с собой повсюду, как талисман. — Я не буду говорить красивых слов, — сказал Джеймс. — Я не умею. Ты знаешь. Но я знаю, что хочу быть с тобой. Не завтра, не когда война кончится, не когда-нибудь. Сейчас. Ты выйдешь за меня? Тишина. Ветер шевелил волосы Лили. Черепица холодила ноги. Где-то внизу проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по их лицам. Лили не плакала. Не ахала. Не прижимала руки к груди. Она смотрела на Джеймса — долго, внимательно, тем взглядом, которым, наверное, смотрела на пациентов, принимая решение за долю секунды. Потом она сказала: — Да. Конечно, да. И улыбнулась. Джеймс выдохнул — Сириус только сейчас понял, что он не дышал, — и надел кольцо ей на палец. Руки у него дрожали. Лили взяла его за эти руки и притянула к себе. — Ты идиот, — сказала она тихо. — Знаю. — Ресторан и свечи были бы ужасны. — Знаю. — Но мог бы хотя бы предупредить. Я после смены. Волосы грязные. — Ты прекрасна. — Я уставшая и злая. — Ты прекрасна, — повторил Джеймс. Она поцеловала его. Коротко, легко — как будто они были не на крыше, а в гостиной, и не происходило ничего особенного. Но Сириус видел, как она потом посмотрела на кольцо — быстро, украдкой, — и как дрогнули её губы. — Ну, — сказал он громко, — теперь мы точно должны выпить. — У нас нет выпивки, — сказала Лили, не оборачиваясь. — Я достану. — Ты на крыше. — Я Блэк. Я всегда достану. Джеймс засмеялся. Это был первый настоящий смех за три недели — громкий, открытый, без оглядки. Лили толкнула его локтем, но тоже улыбалась. Сириус смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри отпускает. Не до конца. Но достаточно, чтобы дышать стало легче. Он повернулся к Ремусу. Тот сидел всё так же — чуть в стороне, обхватив колени руками. Смотрел на город. Профиль был острым, неподвижным, и в свете звёзд шрамы на лице казались почти серебряными. Сириус подвинулся ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы между ними осталось расстояние вытянутой руки. Достал сигареты. Протянул пачку. Ремус посмотрел на пачку. Потом на Сириуса. Они не говорили три недели. Не говорили о том, что случилось в «Кабаньей голове». Не говорили о том, что Сириус не встал и не пошёл за ним. Не говорили о том, что Ремус больше не оставался на чай. Сейчас Сириус держал пачку, и рука не дрожала. Он не отводил взгляд. И не говорил «прости» — потому что «прости» было бы слишком маленьким словом для того, что он сделал. Или не сделал. Слишком простым. Слишком лёгким. Он просто ждал. Ремус помедлил. Потом взял сигарету. Их пальцы не соприкоснулись. Сириус не пытался коснуться. Ремус не отшатнулся. Просто взял — спокойно, привычно, как брал сотни раз до этого, в Хогвартсе, на Астрономической башне, когда они курили, прячась от Филча. Сириус выдохнул. Он не знал, заметил ли кто-то этот выдох. Наверное, нет. Джеймс и Лили всё ещё сидели, прижавшись друг к другу, и тихо о чём-то говорили — Сириус не вслушивался. Он смотрел, как Ремус прикуривает от его зажигалки, как кончик сигареты вспыхивает оранжевым, как дым поднимается вверх, смешиваясь с его собственным. Они курили молча. Плечом к плечу — уже не в ярде друг от друга, а рядом. Близко. Так, что Сириус чувствовал тепло, исходящее от Ремуса, и запах старой шерсти от его свитера. — Хорошая работа? — спросил Сириус. — Хорошая. Тихо. Пыльно. Много книг. — Ты любишь книги. — Люблю. — Значит, повезло. Ремус выпустил дым. — Я не ждал, что повезёт, — сказал он. — Думал, придётся соглашаться на что угодно. А тут — книги. — Это не везение. Это ты сам. Ремус не ответил. Но Сириус видел, как чуть расслабились его плечи. Они докурили. Сириус затушил окурок о черепицу и сунул в карман — не хотел мусорить на собственной крыше. Ремус сделал то же самое. Потом они просто сидели, и молчание между ними было уже не тем, что раньше. Не напряжённым. Не натянутым, как струна. А просто молчанием — как раньше, когда слова были не нужны. — Сириус, — позвал Джеймс. — М? — Спасибо. — За что? — За крышу. Сириус усмехнулся. — Я же говорил. Хороший вид. — Вид отличный, — согласился Джеймс. — Но я не про вид. Он посмотрел на Лили. Она спала — просто заснула, положив голову ему на плечо, прямо здесь, на крыше, в эту майскую ночь. Джеймс поправил прядь волос, упавшую ей на лицо, и улыбнулся — не широко, не громко, а как-то очень тихо и очень лично. — Я думал, будет неловко, — сказал он. — А вышло нормально. — Нормально? — переспросил Сириус. — Ты сделал предложение на крыше, в полночь, без кольца наготове. — Кольцо было наготове. — Оно лежало у тебя в кармане три месяца. Ты просто струсил. — Не струсил. Ждал момента. — И момент наступил на крыше. — Да, — сказал Джеймс. — На крыше. Он посмотрел на Сириуса, потом на Ремуса. Потом снова на Сириуса. — Я рад, что вы здесь, — сказал он. — Оба. Просто. Без подтекста. Без «вы же понимаете, что я имею в виду». Просто — рад, что вы здесь. Сириус кивнул. Ремус — тоже. Рассвет начался незаметно. Сначала небо стало не чёрным, а серым — глубоким, плотным, как вода. Потом у горизонта появилась полоса. Сначала розовая, потом золотая, потом почти белая. Звёзды гасли одна за другой. Город внизу начал просыпаться — зашумели первые машины, где-то хлопнула дверь, залаяла собака. Сириус смотрел на рассвет и думал о том, что будет дальше. Он не знал. Никто не знал. Война продолжалась, и завтра снова будет собрание, и Дирборн снова будет смотреть на Ремуса тем взглядом, и Дамблдор снова будет говорить о потерях, и кто-то из них, возможно, не вернётся с задания. Но сейчас, на этой крыше, в этом майском рассвете, они были вчетвером. Джеймс держал Лили за руку — та всё ещё спала, и кольцо на её пальце чуть поблёскивало в утреннем свете. Ремус сидел рядом с Сириусом — не в ярде, а близко, плечом к плечу, и молчание между ними было мирным. Трещина никуда не делась. Сириус чувствовал её — где-то внутри, между рёбрами. Она была всё ещё там. Может быть, останется навсегда. Но сейчас они сидели на крыше, и Ремус был рядом, и этого было достаточно. — Светает, — сказал Ремус. — Ага. — Надо спускаться. Лили замёрзнет. — Ещё пять минут. Ремус посмотрел на него. В утреннем свете его глаза казались почти золотыми — как в полнолуние, но мягче. Спокойнее. — Пять минут, — согласился он. И они остались. Сидели на крыше, смотрели, как солнце поднимается над Лондоном, и не говорили ни слова. Потому что слова были не нужны. Потому что то, что они сказали бы, — «я сожалею», «я знаю», «мы справимся», «я боюсь», — всё это уже было сказано без слов. Сигаретой, взглядом, плечом, которое не отодвинулось. Сириус чувствовал тепло Ремуса рядом — молчаливое обещание, что они ещё держатся вместе. Он знал: дальше будет хуже. Знал, что война не кончится завтра. Знал, что будут ещё собрания, и подозрения, и ночи, когда он не сможет уснуть, думая о том, кому можно доверять. Знал, что трещина осталась и, возможно, никогда не зарастёт до конца. Но сейчас было утро. Был май. Была крыша, и город внизу, и трое людей, которых он любил больше всего на свете. И этого было достаточно. Пока.