Кто-то свой

Собрание назначили на десять, но к девяти задняя комната над «Кабаньей головой» уже наполнилась людьми. Сириус пришёл с Джеймсом — тот всю дорогу молчал, крутил в пальцах снитч, пойманный ещё в школе, и не реагировал на шутки. Лили ждала у лестницы, прислонившись плечом к стене. Мантия стажёра сменилась тёмным плащом без знаков отличия, волосы убраны туже обычного. Она кивнула им и пошла первой. Ремус уже сидел в углу. Сириус заметил его не сразу — тот выбрал место у дальней стены, где тени от свечей ложились гуще. Рядом стоял свободный стул, но никто не сел. Сириус хотел подойти, но что-то в позе Ремуса — прямые плечи, руки на коленях, взгляд в пол — заставило его остановиться. Вместо этого он занял место у окна, откуда видел всю комнату. Их было двенадцать. Карадок Дирборн стоял у двери, скрестив руки. Доркас Медоуз сидела за столом, перебирала какие-то записи. Бенджи Фенвик прислонился к подоконнику, рядом с ним — Фрэнк Долгопупс, спокойный и неподвижный, как скала. Эммелина Вэнс и Стерджис Подмор сидели по разные стороны стола, не глядя друг на друга. Остальных Сириус знал хуже — Орден разросся за лето, и не все лица были ему знакомы. Дамблдор вошёл последним. Он не аппарировал — просто открыл дверь, и в комнате стало тихо. Длинная борода, серебряная мантия, очки-половинки. Он обвёл собравшихся взглядом, задержался на Ремусе — на секунду дольше, чем на остальных, — и сел во главе стола. — Начнём, — сказал он. И замолчал. Тишина длилась. Десять секунд. Двадцать. Кто-то кашлянул. Сириус переступил с ноги на ногу. Дамблдор смотрел на сложенные перед ним руки, и в этом молчании было больше слов, чем в любом докладе. — Я получил отчёт о вчерашней операции в Глазго, — произнёс он наконец. — Вы знаете, что планировалось. Группа МакКиннон должна была перехватить курьера с информацией о перемещениях Волан-де-Морта. Курьер не появился. Вместо него прибыли восемь Пожирателей. Марлин ранена. Группа отступила с потерями. Он поднял глаза. — Это вторая операция за две недели, о которой противник знал заранее. По комнате прошло движение — не звук, а именно движение, как будто каждый отодвинулся на дюйм от соседа. Сириус увидел, как Джеймс переглянулся с Лили. Как Фенвик покачал головой. Как Доркас перестала перебирать бумаги. — Первая, — продолжал Дамблдор, — дом в Бирмингеме, группа Поттера, Эванс и Блэка. Засада. Записка: «Мы знали, что вы придёте». Вторая — вчера, Глазго, группа МакКиннон. Снова засада. Снова потери. Я не верю в совпадения. — Никто из нас не верит, — сказал Дирборн. Он всё ещё стоял у двери, но теперь выпрямился и сделал шаг вперёд. Свет от свечей упал на его лицо — резкие черты, глубокие тени под глазами. Он не спал, понял Сириус. Или не спал давно. — Мы все знаем, что это значит, — сказал Дирборн. — Кто-то здесь передаёт информацию. — Это серьёзное обвинение, — тихо сказала Доркас. — Это констатация факта. Две операции. Две засады. И обе — после того, как информация прошла через этот штаб. Дирборн обвёл комнату взглядом. Медленно. Методично. Сириус видел, как он смотрит на каждого — на Фенвика, на Вэнс, на Подмора. На Джеймса. На Лили. На Ремуса. Взгляд задержался. На секунду, не больше. Но Сириус заметил. И Ремус заметил — его пальцы сжались на колене, едва уловимо. — Ты хочешь что-то сказать, Карадок? — спросил Сириус. Голос прозвучал громче, чем он хотел. Дирборн повернулся к нему. — Я хочу сказать то, что все думают, Блэк. У нас в Ордене оборотень. Тишина стала другой — не выжидательной, а натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Сириус почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Ремус — член Ордена, — сказал он. — Он прошёл проверку. Дамблдор лично… — Дамблдор поручился за него, — перебил Дирборн. — Я знаю. Я уважаю Дамблдора. Но я также знаю, что Грейбек собирает стаи по всей стране. Оборотни переходят на сторону Тёмного Лорда десятками. Им обещают свободу, обещают право охотиться на людей без оглядки на Министерство. И наш друг Люпин — он ведь тоже оборотень, верно? — Он не имеет ничего общего с Грейбеком. — Откуда ты знаешь? Сириус открыл рот. Закрыл. — Он ходил к стаям? — спросил Дирборн, и теперь он смотрел прямо на Ремуса. — Ты ходил к ним? Разговаривал с ними? Ремус не ответил. Он сидел неподвижно, только пальцы всё ещё сжимали колено. — Я спрашиваю не из праздного любопытства, — продолжал Дирборн. — Дамблдор отправил тебя к стаям прошлой осенью. Я знаю, потому что сам передавал приказ. Ты должен был убедить их не присоединяться к Грейбеку. Сколько времени ты провёл среди них? Месяц? Два? — Шесть недель, — сказал Ремус. Голос ровный, без интонации. — Шесть недель. Достаточно, чтобы завести знакомства. Достаточно, чтобы тебя перевербовали. Достаточно, чтобы… — Хватит. Это сказала Лили. Она встала, и стул отъехал назад с резким скрежетом. Сириус увидел, как Джеймс дёрнулся, хотел что-то сказать, но Лили уже шагнула вперёд. — Вы обвиняете человека на основании того, что он — оборотень, — сказала она. Голос звенел, но не срывался. — У вас нет доказательств. У вас нет ничего, кроме совпадения и ваших собственных страхов. Если мы начнём подозревать друг друга на таких основаниях, Орден развалится быстрее, чем Волан-де-Морт успеет до нас добраться. — Я не обвиняю, — сказал Дирборн, и в его голосе прорезалась усталость. — Я задаю вопросы, которые кто-то должен задать. — Нет. Вы обвиняете. Вы уже решили, что виноват именно он, и теперь ищете подтверждение. Это не расследование. Это охота на ведьм. — Я не… — Вы даже не смотрите на него, — перебила Лили. — Вы говорите о нём в третьем лице, как будто его здесь нет. Он сидит перед вами. Спросите его. Дайте ему ответить. Дирборн замолчал. В комнате стало слышно, как потрескивают свечи. Сириус смотрел на Лили — на её прямую спину, на сжатые кулаки, на рыжие волосы, выбившиеся из узла, — и чувствовал что-то странное. Восхищение? Зависть? Она сделала то, что должен был сделать он. Она встала и сказала вслух то, что он кричал внутри своей головы. Но вслух он не сказал ничего. — Хорошо, — произнёс Дирборн. Он повернулся к Ремусу. — Люпин. Я спрашиваю тебя прямо. Передавал ли ты информацию Пожирателям? — Нет. — Встречался ли ты с кем-то из них во время своего задания у стай? — Нет. — Есть ли кто-то среди оборотней, кто мог бы тебя шантажировать или принуждать к сотрудничеству? — Нет. Дирборн помолчал. — Ты понимаешь, что твоё слово — это всё, что у нас есть? Ты понимаешь, что если ты лжёшь, люди погибнут? — Понимаю. — И ты ожидаешь, что мы примем это на веру? Ремус поднял голову. Впервые за весь разговор он посмотрел Дирборну прямо в глаза. — Я не ожидаю, что вы мне поверите, — сказал он. — Я знаю, кто я. Я знаю, что для вас это значит. Вы будете подозревать меня, что бы я ни сказал. Поэтому я просто отвечаю на вопросы. Сириус смотрел на него — на спокойное лицо, на ровные плечи, на руки, которые больше не сжимали колено, а лежали неподвижно, — и вдруг почувствовал что-то холодное в груди. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Сомнение. Оно длилось секунду. Меньше секунды. Просто мысль — быстрая, чужая, как будто кто-то шепнул на ухо: «А если?» Шесть недель среди стай. Оборотни переходят к Грейбеку. Ремус не рассказывал о задании — ни разу, ни слова, сколько они ни спрашивали. «Я не могу об этом говорить», — и всё. Может быть, приказ Дамблдора. Может быть, что-то другое. А если? Сириус моргнул. Мысль исчезла, но оставила след — липкий, тошнотворный. Он посмотрел на свои руки и увидел, что они сжаты в кулаки. — Достаточно, — сказал Дамблдор. Он не повысил голоса, но слово прозвучало так, что все замерли. Даже Дирборн отступил на полшага. — Я понимаю ваши опасения, Карадок, — произнёс Дамблдор. — Я понимаю страх, который стоит за этими вопросами. Война питается страхом. Она растёт на нём, как плесень на хлебе. Но если мы позволим страху диктовать наши решения, мы проиграем ещё до того, как Волан-де-Морт нанесёт последний удар. Он встал. Свечи дрогнули. — Ремус Люпин — член Ордена Феникса. Он выполнял задания, которые требовали от него большего риска, чем от любого из здесь присутствующих. Он делал это добровольно и без колебаний. Пока у нас нет доказательств обратного, я требую, чтобы этот вопрос больше не поднимался. — А если доказательства появятся? — спросил Дирборн. — Тогда мы будем действовать. Но не раньше. Дамблдор обвёл комнату взглядом. Никто не шевелился. — Собрание окончено. Следующая встреча — через три дня. Я сообщу время. Он вышел первым. За ним потянулись остальные — быстро, не глядя друг на друга. Дирборн задержался у двери, бросил взгляд на Ремуса и вышел. Доркас собрала бумаги и ушла следом. Фенвик, Вэнс, Подмор — один за другим, как будто комната вдруг стала слишком тесной. Джеймс подошёл к Лили, взял её за руку. Она всё ещё дрожала — Сириус видел, как подрагивают её пальцы. Джеймс сказал что-то тихо, она кивнула. Потом он посмотрел на Ремуса. — Лунатик… — начал он. Ремус встал. Он не смотрел на них. Ни на Джеймса, ни на Лили, ни на Сириуса. Он поднялся со стула — медленно, как будто каждое движение требовало усилия, — и пошёл к двери. Шаги были тихими, размеренными. Не бежал. Не хлопал дверью. Просто взялся за ручку, открыл, вышел и закрыл за собой. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. В комнате остались трое. Лили стояла у стола, Джеймс держал её за руку. Сириус сидел у окна и смотрел на дверь. Он мог бы встать. Мог бы догнать. Мог бы сказать то, что говорил в сарае, на рассвете, когда Ремус положил голову ему на плечо: «Ты — наш. Это не помощь. Это просто часть». Но он не встал. Потому что та мысль всё ещё была там — не громкая, не навязчивая, а тихая, как эхо. «А если?» Она поселилась где-то между рёбрами и не хотела уходить. Сириус смотрел на закрытую дверь и понимал: что-то изменилось. Не в Ремусе — в нём самом. Что-то треснуло, и эту трещину уже не заделать словами. — Сириус? — позвала Лили. Он не ответил. — Ты идёшь? Он покачал головой. Лили помедлила, потом кивнула и вышла. Джеймс задержался на секунду — Сириус чувствовал его взгляд, — но тоже ушёл. Дверь закрылась во второй раз, и в комнате стало совсем тихо. Сириус сидел и смотрел на дверь. Свечи догорали, тени становились длиннее. Он думал о том, что завтра увидит Ремуса. Что придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что ничего не случилось. Что придётся шутить, хлопать по плечу, называть Лунатиком — и знать, что где-то внутри сидит вопрос, на который он не хочет знать ответ. Он просидел так до тех пор, пока последняя свеча не погасла. Потом встал и вышел в темноту.