Суд

Зал суда встретил его не тишиной — шумом. Не тем организованным гулом, каким Сенат обычно наполнялся перед началом заседания, а чем-то иным: рваным, нервным, как дыхание толпы, которая ещё не решила, кого она видит — подсудимого или жертву. Энакин сидел в первом ряду, у самого барьера, отделявшего места для зрителей от пространства, где через несколько минут окажется человек, которого он арестовал. Место ему выделили не как рыцарю — как свидетелю. Главному свидетелю обвинения. Он смотрел на пустую скамью подсудимого и на трибуну, с которой через несколько минут заговорит Палпатин, и пытался понять, что чувствует. Рядом сидел Оби-Ван — молча, сложив руки на груди. Дальше, через три кресла, Мейс Винду, с рукой на перевязи, смотрел прямо перед собой, на судейскую коллегию — пятерых магистратов Верховного суда Республики. Двое были людьми, одна — тви'лекка, один — мон-каламари, и ещё одна — панторанка с лицом, не выражавшим ничего. Председатель — сухой человек с седыми висками по имени Таллус — постучал молотком по столу. Звук вышел негромкий, но зал начал затихать. — Введите подсудимого, — произнёс Таллус. Дверь слева открылась. Палпатин вошёл в сопровождении двух гвардейцев Сената, но они не вели его. Они шли следом. Он шагал сам, неторопливо, как человек, который заходит в собственный кабинет после недолгого отсутствия. На нём была простая серая туника заключённого, но держался он так, словно на плечах его лежала канцлерская мантия. Палпатин остановился у скамьи подсудимого и обвёл зал взглядом. Потом его глаза нашли кого-то в третьем ряду, и он чуть заметно кивнул. — Сенатор Орн Фри Таа. Рад видеть вас в добром здравии. Тви'лек в третьем ряду вздрогнул. Потом выпрямился, и на его лице мелькнула признательность. — Канцлер, — ответил он и осёкся. — Бывший канцлер. Палпатин улыбнулся — мягко, почти отечески. — Я помню нашу последнюю встречу. Вы говорили о налоговых реформах для Внешнего Кольца. Надеюсь, новый кабинет её поддержит. Он не останавливался. Просто двигался к своей скамье, и каждые несколько шагов его голос звучал снова. — Сенатор Аск Аак. Как поживает ваша дочь? — Сенатор Кейн. Рад, что вы здесь. — Сенатор Бинк. Вы по-прежнему занимаетесь вопросами водоснабжения Набу? Прекрасная работа. Имена. Лица. Личные детали. Он помнил их всех — не как политик, заучивший досье, а как человек, который действительно интересовался. Те, к кому он обращался, отвечали. Не все — некоторые отводили глаза. Но достаточно многие кивали в ответ, улыбались. Энакин смотрел и чувствовал, как что-то внутри него сжимается. Палпатин не приветствовал старых друзей — он показывал залу карту. Вот люди, которые обязаны ему. Вот те, кто помнит его добрым. Вот те, кто через час будет голосовать за приговор, и каждому из них он только что напомнил: я знаю вас. Оби-Ван рядом с ним пошевелился. — Он не защищается, — тихо произнёс Оби-Ван. — Я знаю, — ответил Энакин. Палпатин сел на скамью подсудимого. Сложил руки на коленях. Председатель Таллус поднял молоток и ударил снова. — Слушается дело Республики против Шева Палпатина, бывшего Верховного канцлера, — произнёс он. — Подсудимый обвиняется в государственной измене, организации войны против Республики, сговоре с силами Конфедерации независимых систем, убийстве членов Ордена джедаев, попытке свержения законной власти и преступлениях против мира и свободы граждан Республики. Всего — по двадцати семи пунктам. Он отложил датапад и посмотрел на Палпатина. — Подсудимый. Вам предоставляется слово. Палпатин не встал. Он поднял голову и посмотрел на судей — спокойно, без вызова. — Благодарю, — сказал он. — Я выступлю с заявлением. Он поднялся, неторопливо, и подошёл к трибуне. Он не смотрел в датапад. Не держал заметок. Он просто встал, обхватил края трибуны пальцами и начал говорить. — Я не буду оспаривать обвинения, — произнёс он. По залу прошёл шёпот. — Я не буду отрицать факты, которые собрало обвинение. Я принимаю всё, что здесь будет сказано о моих действиях — и о моих решениях — как данность. Он помолчал. Зал слушал. — Но я прошу Сенат — и суд — задуматься о другом. — Он обвёл взглядом зал. — Я служил Республике тридцать лет. Я принял Республику в мире и провёл её через войну. Я создал армию, которая защитила вас. Я отдал этому посту всё — здоровье, покой, саму мою внешность. — Он коснулся пальцами своего изуродованного лица. — Вы видите, что осталось. Он опустил руку. — Я не прошу вас оправдать меня. Я прошу вас понять: мир, который наступит после моего ухода, не будет тем миром, который вы надеетесь получить. Война закончена — да. Но порядок, который держал Галактику вместе, разрушен. Сенат расколот. Вы будете принимать решения без меня — и я искренне желаю вам мудрости. Потому что враги Республики не исчезли. Они просто ждали, пока я уйду. Он замолчал. Зал молчал вместе с ним. Энакин видел, как несколько сенаторов переглянулись. В третьем ряду Орн Фри Таа медленно кивнул. В пятом — делегат от Куата — подался вперёд. Палпатин не оправдывался. Он не говорил «я невиновен». Он говорил: «я был необходим». И те, кто кивал, соглашались не с его невиновностью — с его необходимостью. — Я не буду задерживать суд долгой речью, — сказал Палпатин. — Я скажу только одно. Я служил вам. Если суд решит, что я должен провести остаток жизни в заключении, я приму это решение. Я не буду подавать апелляций. Я не буду просить о помиловании. Я уйду — и унесу с собой всё, что знаю. Все тайны, которые я хранил ради безопасности Республики. Он поднял голову и посмотрел прямо на судей. — И когда наступит следующий кризис — а он наступит, — вам придётся справляться без меня. Я желаю вам удачи. Он поклонился — коротко, с достоинством, — и вернулся на скамью подсудимого. Тишина длилась пять секунд. Потом зал взорвался. Сенаторы вскакивали с мест. Кто-то кричал «позор». Кто-то — «он прав». Председатель Таллус бил молотком, но звук тонул в общем шуме. Энакин не двигался. Он смотрел на Палпатина, и Палпатин — на мгновение — перехватил его взгляд. Его лицо не изменилось. Но что-то в глазах мелькнуло — не торжество, нет. Удовлетворение. Спокойное, глубокое удовлетворение человека, который только что сделал именно то, что хотел. И Энакин понял. Он не боролся за свободу. Свобода была ему не нужна. Ему нужно было, чтобы Сенат услышал его. Чтобы люди запомнили не пункты обвинения, а его слова. Его образ — мученика, которого убирают те, кто боится его правды. Шум в зале начал стихать. Таллус наконец добился тишины. — Суд выслушал заявление подсудимого. Суд переходит к обсуждению приговора. Магистраты, прошу вас удалиться для совещания. Пятеро судей поднялись и вышли через боковую дверь. Зал снова загудел. Энакин повернулся к Оби-Вану. — Ты это слышал? — Слышал. — Он не сказал ни слова о жертвах. Он говорил только о себе и о том, как нам будет плохо без него. — Да. — И они слушали. — Энакин кивнул в сторону зала. — Половина из них слушала так, будто он всё ещё канцлер. Оби-Ван помолчал. Потом повернулся к нему. — Ты знал его лучше, чем многие здесь. Ты удивлён? Энакин не ответил. Он не был удивлён. Именно это и пугало его. Он знал Палпатина. Знал его голос, его манеру, его умение говорить именно то, что слушатель хочет услышать. И он знал: если бы Палпатин захотел бороться за свободу, он говорил бы иначе. Но он не делал ничего из этого. Он просто стоял и сеял сомнения. — Он хочет, чтобы его осудили, — произнёс Энакин. Оби-Ван посмотрел на него. — Он не пытается выиграть. Он пытается проиграть так, чтобы через пять лет половина Сената требовала его освобождения. — Энакин смотрел на скамью подсудимого, где Палпатин сидел неподвижно. — Он не борется за приговор. Он борется за историю. Оби-Ван медленно кивнул. — Ты прав. И мы ничего не можем с этим сделать. Дверь в боковой стене открылась. Пятеро судей вернулись в зал. Таллус сел на своё место, поправил датапад и поднял молоток. Зал замер. — Суд выносит приговор. Подсудимый, прошу встать. Палпатин поднялся. Медленно, спокойно. — По всем двадцати семи пунктам обвинения суд признаёт Шева Палпатина виновным. Зал выдохнул. Таллус продолжал: — Принимая во внимание тяжесть преступлений, а также отсутствие раскаяния со стороны подсудимого, суд приговаривает Шева Палпатина к пожизненному заключению в изолированной камере без права помилования, без права пересмотра приговора, без права на связь с внешним миром. Все его активы конфискуются в пользу Республики. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он опустил датапад и посмотрел на Палпатина. — Подсудимый. У вас есть что сказать? Палпатин стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего. — Нет, — сказал он. — Мне нечего добавить. И тогда зал взорвался снова. Сенаторы вскакивали, кричали, махали руками. Орн Фри Таа что-то выкрикивал про «позорную расправу». Делегат от Куата требовал пересмотра. Половина зала шумела так, словно их было втрое больше. Гвардейцы выступили вперёд. Палпатин повернулся и, не дожидаясь команды, пошёл к боковой двери. Он двигался всё так же неторопливо, и спина его была прямой. У двери он остановился. Медленно — очень медленно — он повернул голову. Его взгляд прошёл через весь зал, через кричащих сенаторов, через судейскую коллегию, через Оби-Вана — и упёрся в Энакина. Их глаза встретились. Палпатин улыбнулся. Это была улыбка сообщника — едва заметная, понимающая, как будто они вдвоём знали что-то, чего не знал весь остальной зал. Как будто этот приговор был не концом, а началом. Энакин почувствовал, как кровь отлила от лица. От внезапного, ледяного понимания, которое накрыло его, как волна. Палпатин не проиграл. Он переместился. Из кабинета канцлера — в камеру. Из центра власти — в центр мученичества. Каждый день его заключения будет аргументом для тех, кто считает приговор несправедливым. Каждый кризис, который случится без него, будет подтверждением его правоты. Палпатин отвёл взгляд. Повернулся. Шагнул в дверь. Дверь закрылась. Зал продолжал шуметь. Энакин не слышал их. Он смотрел на закрытую дверь. Оби-Ван тронул его за плечо. — Энакин. Он моргнул. Повернулся. — Ты видел? — спросил Энакин. — Видел. — Это не конец. Оби-Ван не ответил. Потом сказал: — Нет. Не конец. Шум в зале начал стихать. Сенаторы рассаживались, переговариваясь вполголоса. Председатель Таллус объявил заседание закрытым, сложил датапад и вышел. Мейс Винду поднялся со своего места. — Они напуганы, — произнёс он. — Половина из них. — Да, — сказал Оби-Ван. — Он говорил с ними так, будто всё ещё был канцлером. — Винду повернулся к ним. — И они слушали. Через час они разойдутся по своим мирам и начнут рассказывать, как джедаи устроили суд над стариком, который вёл их через войну. — Мы не могли не судить его, — сказал Оби-Ван. — Я знаю. — Винду помолчал. — Приговор — это бумага. Победа — это когда те, кто должен бояться, не боятся. Сегодня мы не победили. Мы просто закончили одну битву и начали другую. Он развернулся и пошёл к выходу. Энакин остался сидеть. Оби-Ван стоял рядом. Зал пустел. — Что теперь? — спросил Энакин. Оби-Ван смотрел на пустую скамью подсудимого. — Теперь, — сказал он наконец, — мы будем жить в мире, который он нам оставил. И постараемся сделать его лучше, чем он рассчитывал. — А он будет сидеть в камере и ждать. — Да. — И улыбаться. Оби-Ван повернулся к нему. Положил руку на плечо. — Он будет сидеть в камере. А ты будешь снаружи. С Падме. С детьми. С Республикой, которую ты спас. Он может улыбаться сколько угодно. Он проиграл. Энакин не ответил. Он думал об улыбке Палпатина. О том, как она выглядела — понимающая, терпеливая, как у человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Он встал. — Мне нужно к Падме, — сказал Энакин. — Иди. Энакин кивнул и пошёл к выходу. У двери он обернулся. Зал был почти пуст. Скамья подсудимого стояла одиноко в центре, подсвеченная тусклым транспаристилом. На ней никого не было. Но Энакину казалось, что он всё ещё видит тень — серую, неподвижную, — которая смотрит на него и улыбается. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.