Первый мирный месяц

Список лежал на столе — три датапада, сцепленных в один документ. Энакин смотрел на него уже десять минут. Он знал каждую строчку: номера подразделений, позывные командиров, даты расформирования. Третья рота 501-го — через две недели. Седьмая рота — через три. Весь батальон — через месяц и четыре дня. Он взял стилус. В кабинете было тихо. За окном опускался вечер — тот час, когда Корусант переставал быть городом и становился россыпью огней, уходящих за горизонт. Оби-Ван стоял у стены, сложив руки на груди, и молчал. Он был здесь с самого начала — с того момента, как Энакин открыл первый датапад и пробежал глазами список имён, которые знал наизусть. Стилус завис над строкой «Утверждено». — Я воевал с ними четыре года, — сказал Энакин. — А теперь подписываю бумагу, которая отправляет их на гражданку без пенсии и без статуса. — У них будет статус, — ответил Оби-Ван. — Сенат голосует за это через три дня. — Сенат голосует за это уже месяц. — Энакин не обернулся. — А я подписываю сейчас. Он поставил подпись. Стилус скрипнул по экрану — звук вышел резкий, как царапина. Датапад пискнул, подтверждая идентификацию, и погас. Энакин отложил стилус и откинулся в кресле. Чувство было такое, будто он только что выключил двигатель звездолёта, на котором летал всю жизнь. Не разбил его. Не потерял в бою. Просто заглушил и ушёл. — Это чувствуется как предательство, — произнёс он. Оби-Ван отошёл от стены и сел в кресло напротив. Он двигался медленно, как человек, который за последний месяц научился не торопиться. — Это не предательство. Это конец войны. Ты знаешь, что расформирование необходимо. Мы не можем держать армию мирного времени. Особенно теперь, когда мы знаем про чипы. — Я знаю. — Энакин посмотрел на погасший датапад. — Я всё равно чувствую это как предательство. Оби-Ван не стал спорить. Он просто сидел и ждал. За четыре года он научился различать, когда Энакину нужно возражение, а когда — тишина. Сейчас была тишина. За окном пролетел спидер — далеко, на нижнем уровне, едва слышный гул. Энакин повернулся к окну, к огням, и заговорил, не глядя на Оби-Вана. — Запрет на контакты с Палпатином. Ежемесячные отчёты перед Советом. Потеря места в Совете на три года. Психологическая оценка у целителей. И твоё прямое наблюдение. — Он перечислил это ровно, как пункты инвентаризации. — Я их принял. Все до единого. Я сам согласился. — Я знаю. — Но видения не исчезли. — Энакин повернулся к нему. — Они всё ещё здесь. Каждую ночь. Иногда днём. Я вижу, как она умирает. Вижу родильный зал. Вижу... — Он осёкся. — Я не убегаю от них больше. Но они не уходят. Оби-Ван смотрел на него. Он видел тени под глазами, которых не было месяц назад. Видел механическую руку, лежащую на столе без движения. Видел человека, который говорил о своих страхах не для того, чтобы его утешили, а для того, чтобы они перестали быть тайной. — Ты говорил с целителями об этом? — Да. — И что они сказали? — Что видения могут быть не пророчеством, а проекцией моего страха. — Энакин усмехнулся. — Это помогает. Примерно как пластырь на ожог третьей степени. — А что говорит Падме? Энакин замолчал. Он посмотрел на свои руки — одна живая, одна мёртвая, — и пальцы левой сжались в кулак. — Падме говорит, что она не собирается умирать. Что она слишком зла на Сенат, чтобы позволить себе такую роскошь. — Он разжал кулак. — Она говорит это каждое утро. И каждую ночь я вижу обратное. Оби-Ван подался вперёд. Кресло скрипнуло. — Ты не можешь контролировать то, что видишь. Но ты можешь контролировать то, что делаешь. Ты не пошёл к Палпатину за помощью. Ты сказал Совету правду. Ты остался в Ордене на условиях, которые тебе не нравятся. Это не избавляет от страха. Но это значит, что страх тебя не ведёт. Энакин поднял на него глаза. — А если поведёт? Если однажды я снова... — Он не закончил. — Тогда я буду рядом. — Оби-Ван произнёс это без пафоса, как констатируют факт. — В этом и состоит прямое наблюдение. Не в том, чтобы следить за тобой. В том, чтобы быть рядом, когда понадобится. Энакин кивнул. Он не сказал «спасибо». Он вообще ничего не сказал. Но что-то в его лице изменилось — едва заметно, как огонь, который притушили, но не погасили. Оби-Ван откинулся в кресле. — Как у вас с жильём? Энакин моргнул. Вопрос был настолько бытовым, настолько не из этого разговора, что он на секунду потерял нить. — Мы сняли квартиру в нижнем секторе, — сказал он. — Уровень три тысячи двести. Подальше от Храма и от Сената. — Далековато. — Падме так и сказала. — Энакин позволил себе слабую улыбку. — Но ей нравится. Говорит, что там не слышно политиков. — Это преимущество. — И спидеры не гудят под окнами. И воздух чище. — Улыбка стала чуть шире. — И соседи не знают, кто мы такие. Представляешь? Никто не знает. Оби-Ван представил. Он представил Энакина Скайуокера — героя войны, рыцаря-джедая, человека, который арестовал Верховного канцлера, — идущего по улице, где никто не оборачивается. Где можно просто купить фрукты в лавке и не отвечать на вопросы. — Звучит неплохо, — сказал он. — Это странно. — Энакин покачал головой. — Я думал, что буду скучать по Храму. По Совету. По всему этому. — Он обвёл рукой кабинет. — А я не скучаю. Я прихожу сюда, делаю, что должен, и ухожу. И каждый раз, когда я возвращаюсь в ту квартиру, я чувствую... — Он запнулся, подбирая слово. — Облегчение. — Это не странно. Это нормально. — Для джедая — странно. — Для человека — нормально. — Оби-Ван посмотрел на него. — Ты человек, Энакин. Ты всегда был человеком. Просто мы оба забывали об этом. Энакин не ответил. Он смотрел в окно, на огни, и молчал. Потом сказал: — Падме готовит комнату. Оби-Ван приподнял бровь. — Дети ещё не родились. — Она говорит, что лучше сделать сейчас, пока есть силы. — Энакин повернулся к нему. — Она уже выбрала цвет стен. Светло-зелёный. Не спрашивай почему. — Я и не спрашиваю. — И кроватки заказала. Две. Из дерева с Набу. Она говорит, что пластик — это для больниц, а дети должны спать на дереве. Оби-Ван слушал. Он никогда не слышал, чтобы Энакин говорил так — о цвете стен, о кроватках, о дереве с Набу. В его голосе не было страха. Была усталость, была осторожность, но под ними — что-то ещё. Что-то, чего Оби-Ван не узнавал и одновременно знал слишком хорошо. Это была надежда. Не та, с которой бросаются в бой. Та, с которой возвращаются домой. — Ты готов? — спросил Оби-Ван. Энакин посмотрел на него. — К чему? — К тому, чтобы быть отцом. Повисла пауза. Длинная. За окном пролетел ещё один спидер — ближе, громче. Свет фар скользнул по стене кабинета и исчез. — Я не знаю, — сказал Энакин. — Я никогда об этом не думал. До недавнего времени. — Никто не думает. Пока не приходится. — А ты? — Энакин повернулся к нему. — Ты думал? Оби-Ван помолчал. Он сложил руки на груди, потом опустил их, потом снова сложил. Жест был неловким, непривычным — как будто он не знал, куда деть руки. — Нет, — сказал он наконец. — Я никогда не думал о детях. Орден... — Он не закончил. — Орден, — повторил Энакин. — Да. Они замолчали. Эта тишина была другой — не той, что раньше. Не тишиной ожидания. Тишиной двух людей, которые прожили вместе пятнадцать лет и только сейчас поняли, как много они никогда не обсуждали. — Падме хочет назвать дочь в честь моей матери, — сказал Энакин. — Шми. Оби-Ван кивнул. Он помнил Шми Скайуокер. Помнил её лицо, её голос, её руки, когда она прощалась с сыном на Татуине. Он помнил, как Энакин плакал в первую ночь после отлёта — тихо, думая, что никто не слышит. — Это хорошее имя, — сказал он. — Да. — Энакин помолчал. — А сына... Он осёкся. Посмотрел на Оби-Вана. Что-то мелькнуло в его глазах — не страх, не сомнение, а то особое выражение, которое бывает у человека, решившегося на что-то важное. — А сына — Бен. Если он родится. Оби-Ван замер. Имя повисло в воздухе — короткое, простое, невозможное. Бен. Не Оби-Ван. Не Кеноби. Бен — то имя, которым его называла только одна женщина много лет назад, на другой планете, в другой жизни. Имя, которым его не называл никто с тех пор, как она умерла. Он смотрел на Энакина и не мог заговорить. Энакин ждал. Он не отводил взгляда. Он сказал это так же, как говорил Совету о своих страхах — прямо, без защиты, без попытки смягчить. Просто положил правду на стол и ждал, что с ней сделают. — Ты... — Оби-Ван прочистил горло. — Ты серьёзно. — Да. — Откуда ты знаешь это имя? — Ты говорил во сне. — Энакин пожал плечом. — На Татуине. В первую ночь. Ты спал в кресле, а я не мог уснуть, и ты сказал это имя. Потом ещё раз. Я запомнил. Оби-Ван опустил глаза. Та ночь. Татуин. Он помнил её — но не помнил, чтобы говорил во сне. Он вообще не помнил, чтобы спал. Он помнил только, как сидел в кресле, глядя на мальчика, который только что потерял мать и получил свободу в один день, и думал, что понятия не имеет, что делать дальше. — Я не знал, — сказал он. — Я тоже. — Энакин чуть улыбнулся. — До этого момента. Но когда Падме спросила про имя для мальчика, я сразу подумал о тебе. Не о Кеноби. О Бене. Оби-Ван поднял на него глаза. — Я не знаю, что сказать. — Это редкий случай. — Улыбка Энакина стала шире. — Обычно ты всегда знаешь. Оби-Ван хотел ответить шуткой — одной из тех сухих реплик, которые он оттачивал годами. Но шутка не пришла. Вместо неё пришло что-то другое. Что-то, что он носил в себе пятнадцать лет и никогда не произносил вслух. — Я не заслуживаю этого, — сказал он. Энакин покачал головой. — Это не тебе решать. — Он помолчал. — Ты был рядом. Всегда. Даже когда я этого не хотел. Даже когда я делал всё, чтобы ты ушёл. Ты оставался. Ты — единственный человек, который знает меня настоящего. Не героя. Не избранного. Просто меня. — Он перевёл дыхание. — Если мой сын будет похож хоть на кого-то, я хочу, чтобы он был похож на тебя. Оби-Ван закрыл глаза. За окном шумел Корусант — вечный, бесконечный шум города, который никогда не спит. В кабинете было тихо. Два датапада на столе. Стилус. Список расформирования, подписанный и забытый. Он открыл глаза. — Бен, — произнёс он. — Бен Скайуокер. — Бен Скайуокер-Амидала, — поправил Энакин. — Падме настояла на двойной фамилии. Сказала, что политически это правильнее. Оби-Ван усмехнулся. Усмешка вышла странная — неловкая, сдавленная, как будто он разучился улыбаться и теперь вспоминал заново. — Это звучит ужасно официально. — Я знаю. — Энакин развёл руками. — Но ты попробуй поспорить с Падме Амидалой. Я пробовал. Я проиграл. — Все проигрывают. — Именно. Они замолчали. Но теперь это была другая тишина — лёгкая, почти уютная. Тишина двух людей, которые сказали друг другу то, что должны были сказать много лет назад, и теперь могли просто сидеть и дышать. Оби-Ван встал. Он подошёл к окну, посмотрел на огни. Потом повернулся к Энакину. — Ты знаешь, что Совет, скорее всего, не одобрит это имя? — Совет не одобряет ничего, что я делаю. — Энакин пожал плечами. — Я привык. — Я серьёзно. Имя в честь действующего магистра — это... — Оби-Ван запнулся. — Это политический жест. Совет может воспринять его как вызов. — Это не политический жест. — Энакин встал и подошёл к нему. — Это имя для моего сына. Если Совет хочет видеть в этом вызов — пусть видят. Я не прячусь больше. Он сказал это спокойно. Без вызова. Без гнева. Просто констатировал факт — так же, как Оби-Ван констатировал факты пять минут назад. Оби-Ван посмотрел на него. Перед ним стоял не мальчик с Татуина. Не падаван, который спорил с каждым приказом. Не рыцарь, который боялся собственных снов. Перед ним стоял человек, который прошёл через допрос Совета, через суд над Палпатином, через страх, который почти уничтожил его, — и остался стоять. Не сломленный. Не оправданный. Просто живой. — Ты изменился, — сказал Оби-Ван. — Я устал, — ответил Энакин. — Это другое. — Может быть. — Оби-Ван помолчал. — Но это тебе идёт. Он неловко — всё ещё неловко, всё ещё непривычно — поднял руку и положил её Энакину на плечо. Ладонь легла тяжело, твёрдо, как ложилась сотни раз до этого — перед боем, после боя, на балконе Храма в ту ночь, когда всё началось. Энакин не отстранился. Он стоял, глядя на Оби-Вана, и что-то в его лице медленно расправлялось — как ткань, которую долго держали скомканной, а теперь отпустили. — Значит, Бен, — сказал Оби-Ван. — И Шми. — Да. — Хорошие имена. — Я знаю. Оби-Ван убрал руку. Он постоял ещё секунду, глядя на Энакина, потом развернулся и пошёл к двери. У порога он остановился. — Я пришлю тебе расписание отчётов, — сказал он. — Раз в месяц, письменно, за три дня до заседания Совета. Если опоздаешь — я поставлю тебя в наряд. Энакин фыркнул. — Ты не можешь ставить меня в наряд. Я больше не твой падаван. — Ты под моим прямым наблюдением. — Оби-Ван обернулся, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую Энакин не видел с начала войны. — Устав не даёт точных инструкций. Я интерпретирую это как право ставить тебя в наряд. — Ты не посмеешь. — Проверим? Они смотрели друг на друга. Энакин — с прищуром, Оби-Ван — с невозмутимым лицом. Потом Энакин покачал головой. — Ладно. Я пришлю отчёт вовремя. — Вот и договорились. Оби-Ван открыл дверь и вышел в коридор. Шаги его затихли, но Энакин ещё долго стоял у окна, глядя на огни Корусанта и думая о том, что будущее — не идеальное, не гарантированное, не свободное от страха — всё-таки возможно. Он взял со стола датапад со списком расформирования и убрал его в ящик. Потом выключил свет и пошёл к выходу. Падме ждала его дома. В квартире на уровне три тысячи двести. В комнате со светло-зелёными стенами и двумя деревянными кроватками. Там, где не слышно политиков, не гудят спидеры и никто не знает, кто они такие. И впервые за долгое время он шёл не от чего-то — к чему-то.