Брак

Голопроектор погас. Красный огонёк записи сменился зелёным — передача ушла. Падме опустила руку и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в пустой воздух там, где только что светился её собственный призрак — уменьшенная, строгая, с идеально прямой спиной. Она репетировала эту речь четыре дня. Перед зеркалом, перед Тиферрой, перед пустой стеной спальни в три часа ночи. Слова лежали ровно, как плитка брони: ни оправданий, ни просьб о понимании, ни единого «я сожалею». Только факты. Брак заключён. Беременность — шесть месяцев. Сенатор Амидала готова ответить на вопросы комитета по этике в установленном порядке. Теперь это уже не остановить. Через час обращение увидят все — Сенат, Орден, Корусант, вся Республика. Через час её брак перестанет быть тайной. Через час Энакин узнает. Она должна была позвонить ему до записи. Должна была. Знала это. И всё равно нажала кнопку «отправить» раньше, чем кнопку вызова. Потому что если бы она сначала поговорила с ним, он бы попросил подождать. Попросил бы дать ему время подготовиться. Попросил бы — и она бы согласилась. А ждать было нельзя. Падме коснулась панели комлинка. Сигнал прошёл сразу — значит, он не в Храме, не на занятии, не в камере у Палпатина. Третий гудок, четвёртый. Она считала их, глядя на хронометр: каждый гудок отдалял момент, когда слова станут неизбежными. Энакин ответил на шестом. — Падме? — Голос был настороженным. Он всегда отвечал настороженно, когда она звонила в неурочное время. — Что-то случилось? — Случилось. — Она выдержала паузу. Ровно один вдох. — Я записала обращение к Сенату. О нашем браке. Оно уже отправлено. Тишина. Не та тишина, когда человек подбирает слова. Та, когда слов ещё нет и не будет, пока не схлынет первая волна. Падме слышала, как он дышит — чаще, чем обычно. Слышала, как скрипнуло что-то — может, рукоять меча, может, пальцы правой руки, сжавшиеся слишком сильно. — Ты записала обращение, — повторил он. Голос стал ниже. Опаснее. — И отправила его. Не сказав мне. — Да. — Ты... — Он осёкся. Она услышала шаги — он двигался, быстро, нервно, — и глухой удар, кажется, кулаком в стену. — Как ты могла?! Падме, это касается нас обоих! Меня! Ты даже не спросила! — Я знала, что ты попросишь подождать. — Конечно, попросил бы! Потому что это не просто новость, это... — Он снова осёкся, и на этот раз тишина была другой: он осознавал, что именно означает её звонок. — Ты понимаешь, что теперь будет? Совет. Орден. Они узнают. Кодекс джедая, Падме. Ты только что сообщила всему Совету, что я нарушил кодекс. — Я сообщила им, что я замужем. Остальное — их интерпретация. — Интерпретация? — Он почти рассмеялся — зло, коротко. — Ты думаешь, Винду скажет: «Ну что ж, уважаемая сенатор, спасибо за информацию, мы примем к сведению»? Меня вызовут на разбирательство. Меня могут исключить из Ордена. — Я знаю. — Ты знаешь. — Он выдохнул, и в выдохе этом было что-то похожее на ярость. — Ты знала, и всё равно сделала это. Без меня. За моей спиной. Падме встала. Медленно — живот уже не позволял резких движений. Подошла к окну. За транспаристилом горел Корусант — утренний, деловой, равнодушный к тому, что только что произошло в маленькой комнате сенаторского крыла. — Сядь, — сказала она. — Что? — Сядь, Энакин. И послушай меня. Не перебивая. Хотя бы раз. В комлинке что-то скрипнуло — он сел. Она знала его достаточно, чтобы представить, как именно: резко, всем весом, уперев локти в колени и опустив голову. Он всегда так садился, когда злился и не мог ничего сделать. — Вчера вечером, — начала она, — мне позвонил Бейл Органа. Он сказал, что в канцелярии канцлера — временной канцелярии, — кто-то нашёл запись. Старую, сделанную ещё до ареста. Палпатин собирал досье на всех сенаторов, которые голосовали против него. На меня — особенно. Он знал о браке, Энакин. Знал с первого месяца. И держал это при себе, чтобы использовать, когда понадобится. Энакин молчал. Она слышала его дыхание — теперь ровное, тяжёлое. — Запись нашли не только люди Бейла. Её нашли как минимум трое: помощник временного канцлера, секретарь комитета по безопасности и кто-то из делегации Куата. Ты знаешь Куат. Они ищут любой повод, чтобы сместить меня с комитета по ассигнованиям. Если бы они опубликовали это первыми — а они бы опубликовали, сегодня или завтра, — это выглядело бы как скандал. Сенатор Амидала скрывает брак с рыцарем-джедаем. Обман. Лицемерие. Двойная жизнь. И тогда уже никого не волновало бы, что мы женаты по любви. Всех волновало бы только то, что мы лгали. — Ты могла сказать мне вчера, — произнёс он. — Когда позвонил Бейл. — Могла. И ты бы настоял на том, чтобы мы встретились, обсудили, разработали план. Ты бы потребовал, чтобы я подождала, пока ты поговоришь с Оби-Ваном. С Советом. Может быть, с Палпатином — ты ведь ходишь к нему, Энакин. Тишина. Она закрыла глаза. Не надо было упоминать Палпатина. Не сейчас. Но слово уже сорвалось, и она не собиралась забирать его обратно. — Я знаю, что ты ходишь к нему, — сказала она тише. — Оби-Ван рассказал. Я не знаю зачем. Может быть, ты сам расскажешь мне, когда будешь готов. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, что у нас не было времени на планы. У нас было двенадцать часов — может быть, меньше. Кто-то слил бы запись к полудню. И тогда наша жизнь стала бы чужим оружием. Она повернулась к окну спиной. Прислонилась к холодному стеклу. Поясница ныла — привычно, уже третий месяц. Она положила ладонь на живот и продолжила: — Я сделала это не потому, что не доверяю тебе. Я сделала это, потому что это моё решение. Мой брак. Моя беременность. Моя карьера. Ты — джедай, и ты потеряешь Орден. Я это понимаю. Но если бы решение принимал ты, ты бы попытался защитить нас обоих — и в итоге не защитил бы никого. Ты бы ждал. Искал бы способ сохранить всё. А такого способа нет. — Ты не дала мне даже попытаться, — сказал он. Голос его изменился. Ярость ушла — не совсем, но отступила, уступив место чему-то другому. Обиде. Растерянности. Тому особому тону, каким он говорил только с ней — когда снимал броню и переставал быть рыцарем-джедаем, Избранным, героем войны, и становился просто двадцатитрёхлетним мужчиной, который не понимает, как жить дальше. — Ты не дала мне попытаться, — повторил он. — Ты просто... сделала. Как будто меня нет. Падме отошла от окна. Села обратно в кресло — не в то, где записывала обращение, в другое, низкое, у стены. Ей вдруг стало тяжело стоять. — Ты здесь, — сказала она. — Ты всегда здесь. Но иногда ты так сильно хочешь меня защитить, что перестаёшь видеть. Ты видишь угрозу — и закрываешь её собой. Но эта угроза была не снаружи, Энакин. Она была во времени. В часах, которые утекали, пока мы обсуждали бы варианты. Единственный способ победить — это ударить первыми. Ты учил меня этому. — Я учил тебя сражаться на мечах, а не объявлять войну Сенату. — Я не объявила войну. Я взяла слово. Он замолчал. Она слышала, как он дышит, — уже спокойнее. Слышала, как пальцы его барабанят по колену — нервная привычка, которую он так и не смог побороть. Она представила его: сидит где-то в Храме, может быть, в своей комнате, может быть, в ангаре, на ящике с запчастями для спидера. Плащ скомкан в углу. Рукава закатаны. Волосы в беспорядке. И взгляд — тот самый, которым он смотрел на неё, когда она делала что-то, чего он не ожидал. — Ты сказала, что это твоё решение, — произнёс он наконец. — Твой брак. Твоя беременность. Но это и мой брак, Падме. И мой ребёнок. И моя жизнь, которую ты только что перевернула, не спросив. — Да. — И ты не жалеешь. Она помолчала. — Я жалею, что не сказала тебе до записи. Я должна была. Это было... нечестно. — Она сглотнула. — Но я не жалею, что сделала это. Потому что если бы я ждала, мы бы проиграли. Оба. Энакин ничего не ответил. Тишина тянулась — пять секунд, десять. Падме смотрела на хронометр. Красные цифры сменяли друг друга. Где-то в здании Сената уже зашумели коридоры — начинался рабочий день, и скоро первые помощники первых сенаторов увидят её обращение на своих терминалах. — Я злюсь, — сказал он наконец. — Я знаю. — Я очень злюсь. Так, что... — Он не закончил. Выдохнул. — Но я понимаю. Понимаю, почему ты это сделала. Почему не сказала. Почему сейчас, а не вчера. Она закрыла глаза. Не от облегчения — от усталости. От той особой усталости, которая наступает не после боя, а после разговора, который ты вела в уме десять раз и каждый раз проигрывала. — Ты правда понимаешь? — спросила она. — Правда. — Он помолчал. — Ты взяла контроль. Ты не дала им использовать нас. Если бы это был бой... я бы сделал так же. — Это не бой. — Нет. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку — кривую, невесёлую. — Это политика. Что ещё хуже. Падме открыла глаза. В груди что-то отпустило — не до конца, но достаточно, чтобы она смогла вдохнуть полной грудью. Живот напрягся, и она снова положила на него ладонь — уже привычно, успокаивающе. — Ты придёшь? — спросила она. — Куда? — Сюда. В Сенат. Когда начнутся вопросы... я хочу, чтобы ты был рядом. Он не ответил сразу. Она слышала, как он встал — шаги, шорох ткани, звук поднимаемого плаща. Представила, как он застёгивает пояс, проверяет меч, проводит рукой по волосам — все те мелкие движения, которые она знала наизусть. — Я буду, — сказал он. — Дай мне полчаса. — Энакин... — Я всё ещё злюсь. — Голос его стал твёрже. — Но я не оставлю тебя одну. Никогда. Комлинк пискнул — вызов завершён. Падме опустила руку и ещё несколько секунд сидела, глядя на погасший экран. Пальцы, сжимавшие прибор, побелели. Она заставила себя разжать их. Он понял. Не простил — понял. И этого сейчас было достаточно. Она встала. Подошла к зеркалу — тому самому, перед которым репетировала речь. Из отражения на неё смотрела женщина, которую через час назовут обманщицей, предательницей, женой джедая. Беременная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой макияж. Она поправила складку платья — тёмно-синего, с высоким поясом, скрывавшим живот ровно настолько, чтобы не бросаться в глаза, но уже недостаточно, чтобы скрыть совсем. Через месяц скрывать будет нечего. Через месяц все увидят. Она предпочла, чтобы они увидели сейчас. По её правилам. Дверь открылась. Тиферра вошла без стука — старая помощница, служившая ещё её предшественнику, — и замерла на пороге. В руках у неё был планшет, и лицо её было бледнее обычного. — Сенатор... обращение. Оно уже в сети. Журналисты требуют комментариев. — Пусть требуют. — Падме взяла со стола комлинк и убрала в складку платья. — Комментарий будет один: я отвечу на все вопросы в зале заседаний, в присутствии Сената. Не раньше. — Совет джедаев тоже запросил... — Тиферра запнулась. — Они хотят знать, известно ли вам, что брак с рыцарем-джедаем нарушает устав Ордена. Падме повернулась к ней. Лицо её было спокойным — тем особым спокойствием, которое она научилась носить за десять лет в политике. Маска. Броня. Единственное, что сейчас работало. — Известно, — сказала она. — Передайте им, что рыцарь Скайуокер не знал о записи. Это было моё решение. Тиферра кивнула и вышла. Дверь закрылась. Падме осталась одна. Она стояла посреди комнаты, опустив руки, и смотрела в окно, где Корусант просыпался — ничего не зная, ни о чём не догадываясь. Через час всё изменится. Через час её жизнь разделится на «до» и «после», как уже делилась однажды — на Геонозисе, в день, когда она призналась Энакину в любви перед самой смертью. Тогда она думала, что это конец. Теперь она знала: это было только начало. Комлинк в складке платья завибрировал. Она вынула его — и узнала код. Не Энакин. Совет. Она нажала ответ. — Сенатор Амидала, — произнёс голос Мейса Винду. Сухой, официальный, без приветствия. — Совет джедаев просит вас явиться для дачи объяснений. Сегодня, в четырнадцать ноль-ноль. — Я буду, — сказала Падме. — Но сначала я закончу дела в Сенате. — Это не просьба, сенатор. — Я понимаю. — Она помолчала. — Мастер Винду... рыцарь Скайуокер не знал о записи. Я действовала самостоятельно. В комлинке что-то хрустнуло — кажется, Винду переложил прибор из руки в руку. — Это не меняет того факта, что брак был заключён при его участии. Мы вызовем его отдельно. — Когда? — Прямо сейчас. Связь прервалась. Падме опустила комлинк и посмотрела на хронометр. Четырнадцать ноль-ноль. У неё было четыре часа. Она не знала, что Винду уже набирает код Энакина. —— Энакин стоял в ангаре Храма, когда комлинк запищал снова. Он только что закончил разговор с Падме и ещё не успел осознать его — слова, тон, то, как она сказала «я знаю, что ты ходишь к Палпатину». Она знала. Оби-Ван рассказал. Конечно, Оби-Ван рассказал — потому что Оби-Ван всегда всё рассказывал, всегда считал, что правда важнее секретов, и Энакин не мог его за это винить, но сейчас это означало, что Падме знает. И ничего не сказала. Ждала. Дала ему возможность признаться самому. Он не признался. А она всё равно позвонила. Всё равно записала обращение. Всё равно сделала то, что считала нужным, — одна, без него, — и теперь её имя, её лицо, её голос расходились по сетям, и через час весь Корусант будет знать то, что они скрывали три года. Она была права. Он ненавидел, когда она была права. Ненавидел это чувство — когда злость сталкивается с пониманием, и понимание побеждает, а злость остаётся, как пар после выключенного двигателя, — горячая, бесполезная, без направления. Он злился на неё за то, что она сделала. Злился на себя за то, что не сделал сам. Злился на всех — на Орден, на Сенат, на Палпатина, на Оби-Вана, — и эта злость не находила выхода. Он стоял у своего спидера, сжимая в руке комлинк, и смотрел на код вызова. Совет. Винду. Она сказала: «Ты — джедай, и ты потеряешь Орден». Она понимала это. Понимала и всё равно нажала кнопку «отправить». Потому что если бы она не нажала, они потеряли бы больше. Не Орден — друг друга. Не сейчас — потом, когда скандал вышел бы наружу сам, грязный, с чужих слов, с чужими обвинениями. Она взяла всё на себя. Дала им мишень — одну, ясную, — и этой мишенью была она сама, а не он. Не их брак. Не их будущее. Она защитила его. Не спросив. Так же, как он защищал её, не спрашивая, — с той только разницей, что её способ работал. Комлинк пищал. Он нажал ответ. — Рыцарь Скайуокер, — произнёс голос Винду. — Вы вызываетесь на заседание Совета. Немедленно. — По какой причине? — По двум. — Пауза. Винду не колебался — он давал словам лечь. — Первая: ваши неоднократные посещения заключённого Палпатина без санкции Совета. Вторая: ваш брак с сенатором Амидалой, о котором она только что уведомила Республику. Энакин закрыл глаза. Два секрета. Две тайны, которые он хранил — одну три года, другую две недели. Обе раскрыты в одно утро. Обе — не им. — Я буду, — сказал он. — Зал Совета. Через час. Комлинк отключился. Энакин опустил руку. Посмотрел на спидер — старый, разобранный, тот самый, который он чинил ночами, когда не мог спать. Потом на дверь ангара, за которой был Храм, Совет, магистры, Винду с его сухим голосом и вопросами, на которые у Энакина не было ответов. Потом на комлинк, где ещё горел последний входящий — код Падме. Она сказала: «Я хочу, чтобы ты был рядом». Он сказал: «Я буду». Он не знал, сможет ли. Через час его будут судить — может быть, впервые по-настоящему. Не за тактическую ошибку, не за нарушение приказа в бою, не за дерзость на Совете. За то, кто он есть. За то, кого он любит. За то, что он ходил к человеку, который предлагал ему власть, — и не сказал «нет». Он сунул комлинк в карман и пошёл к двери. Не к спидеру — к турболифту. В зал Совета. Падме ждала его в Сенате. Но сначала он должен был ответить тем, кто ждал его здесь. Двери турболифта открылись. Энакин вошёл и назвал уровень. Двери закрылись. Кабина пошла вверх — медленно, слишком медленно, — и он стоял в тишине, глядя на своё отражение в полированной стали. Рыцарь-джедай. Муж. Отец. Человек, который через час может перестать быть первым, но не перестанет быть вторым и третьим. Что бы ни решил Совет.