Кабинет

Турболифт шёл вверх, и Энакин слышал каждый оборот тросов. Винду стоял в полушаге слева — достаточно близко, чтобы чувствовать его в Силе: сжатая пружина, ни одной лишней мысли. Сам Винду смотрел прямо перед собой, на стык створок, и молчал с той минуты, как они вышли из зала Совета. Энакин проверил меч. Рукоять легла в ладонь привычно, до скрипа кожи по металлу. Палец сам нашёл кнопку активации. Он отпустил, не нажав. Турболифт замедлялся. Винду повернул голову — ровно настолько, чтобы встретиться с ним глазами. — Ты идёшь за мной, Скайуокер. Не впереди. — Я знаю, мастер. — Нет. Не знаешь. — Винду снова уставился на створки. — Канцлер будет говорить. С тобой. Ты не будешь отвечать. Дверь разошлась. Кабинет встретил их тишиной, которая не бывает пустой. Огни Корусанта просвечивали сквозь транспаристил во всю стену, но сам кабинет тонул в полумраке — работали только напольные лампы у кресел. Палпатин стоял в центре, спиной к окну, и руки его были сложены перед собой, одна поверх другой, будто он ждал гостей к чаю. Он улыбнулся Энакину. Медленно, узнающе. Винду для него не существовал. — Рыцарь Скайуокер. Я знал, что вы придёте. Винду шагнул вперёд. Его плащ качнулся, открывая рукоять на поясе. — Верховный канцлер Палпатин. Решением Сената и Совета джедаев вы отстранены от власти. Вы арестованы по обвинению в государственной измене, заговоре против Республики и принадлежности к ордену ситхов. Сложите оружие и проследуйте с нами. Палпатин перевёл взгляд на Винду. Улыбка не исчезла — она стала другой. Снисходительной. — Мастер Винду. Как предсказуемо. Он вздохнул — глубоко, почти печально — и развёл руки. Из рукава левой скользнула рукоять. Маленькая, элегантная, не похожая на боевое оружие. Активировалась она без звука. Красный клинок разрезал полумрак, и кабинет сразу стал меньше. — Значит, арест, — сказал Палпатин. — Что ж. Приступайте. Винду выбросил меч в руку одним движением. Аметистовый луч вспорол воздух, и он пошёл вперёд без предупреждения — так, как ходят мастера, которым не нужна стойка. Энакин активировал свой клинок на полувдохе, смещаясь вправо, отрезая Палпатину путь к столу. Палпатин встретил Винду прямым ударом. Клинки сошлись с визгом, который резанул по зубам, и старик ушёл в сторону быстрее, чем кто-либо в его возрасте имел право двигаться. Второй удар — Винду заблокировал. Третий — отбил и тут же контратаковал, заставляя Палпатина отступить на шаг. Энакин двинулся, заходя с фланга. Палпатин заметил его — качнул головой, всё ещё улыбаясь, — и вдруг отпрыгнул назад, на центр кабинета. Винду не дал ему передышки. Он обрушил серию ударов, один за другим, тесня канцлера к окну. Палпатин парировал, но каждый блок давался ему тяжелее предыдущего. Рукоять в его руке дрожала. — Вы сильны, мастер Винду, — выдохнул он. — Всегда были сильны. Винду не ответил. Он сделал выпад, целя в корпус, и Палпатин ушёл от него волосок в волосок — и тогда воздух треснул. Молнии. Они не били струёй — они взорвались во все стороны, заполнив кабинет синим пламенем, и Энакин успел только поднять клинок. Разряд ударил в лезвие, толкнул в плечо, бросил спиной на стену. Он съехал вниз, не чувствуя правой руки, и увидел, как Винду, заслонившийся мечом, принимает основной удар на себя. Молнии обтекали аметистовый клинок, лизали рукоять, ползли по пальцам. Винду держал блок. Мышцы на его шее вздулись, лицо превратилось в маску усилия — но он держал. Палпатин засмеялся. Это был не тот смех, что на заседаниях Сената, — сухой, стариковский, почти интимный. Он давил, и молнии становились ярче, и Винду сделал полшага назад, и ещё полшага, и правое колено его подогнулось. Разряд сорвался с острия канцлерова меча и хлестнул Винду по правой руке. Запахло палёной тканью и кожей. Винду вскрикнул — коротко, сквозь зубы, — и его меч вылетел из пальцев, кувыркаясь, угас на лету и покатился по полу. Сам он рухнул на бок, прижимая раненую руку к груди, и попытался встать. Не смог. Палпатин переступил через него, не глядя. Он повернулся к Энакину. Молнии погасли. В кабинете стоял запах озона и горелого мяса. Винду дышал часто и хрипло, лёжа у ножки кресла, и его правая рука дымилась. — Встань, Энакин, — сказал Палпатин. Энакин стоял. Он не помнил, когда поднялся. Меч всё ещё был в руке — синий клинок рассекал воздух, направленный в пол. Он смотрел на Винду. На обугленный рукав. На лужицу крови, которая уже натекала под локоть мастера. — Посмотри на меня, — сказал Палпатин. Он посмотрел. Лицо канцлера было другим. Изуродованным. Капюшон сполз, и в синем свете клинков проступили складки, которых Энакин никогда не видел при свете Сената. Глаза — жёлтые. Не отсвет, не игра теней — жёлтые, как у твари с внешних колец. Но голос остался тем же: мягкий, доверительный, голос человека, который знает тебя лучше, чем ты сам. — Ты ведь понимаешь, что сейчас происходит. Это не арест. Это переворот. Джедаи захватывают власть, пока Сенат беспомощен. Они убьют меня. Потом примутся за всех, кто им неугоден. И за тебя — в первую очередь. Энакин не двигался. Меч гудел в ладони. — Ты чувствуешь это, я знаю. Ты всегда чувствовал, что они тебя сдерживают. Совет. Магистры. Даже твой учитель. Они боятся тебя, Энакин. Боятся твоей силы. А я — я всегда верил в тебя. Винду зашевелился. Он попытался подтянуть колено к животу, перевернуться на бок, дотянуться до меча. Палпатин взглянул на него мельком — и снова на Энакина. — Не смотри на него. Смотри на меня. Слушай меня. Молнии не появились. Просто Винду вдруг выгнулся дугой и захрипел — Сила сжала его, невидимая, неумолимая, и приподняла над полом, как куклу. — Ты знаешь, что я могу. Я спас тебя на Джеонозисе. Я учил тебя годами. Я дал тебе знания, которых нет ни в одном храме. Ты знаешь, что я могу сделать для тебя. Винду перестал хрипеть. Он висел в воздухе, сдавленный так, что рёбра трещали, и только глаза двигались — он смотрел на Энакина. Не с мольбой. С ожиданием. — А теперь послушай, что я предлагаю. Палпатин шагнул ближе. Его меч всё ещё был активирован — красный клинок смотрел в пол, чертя по мрамору тонкую оплавленную линию. Он остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы Энакин видел каждую морщину на его лице. — Твоя жена. Энакин перестал дышать. — Ты думаешь, я не знаю? Я знаю всё, что происходит в этом городе. Она умрёт в родах, Энакин. Ты видел это. Ты видишь это каждую ночь. Джедаи скажут тебе — прими судьбу. Отпусти. Они всегда так говорят. А я скажу другое. Я научу тебя, как её спасти. Палпатин протянул ему левую руку — пустую, раскрытую ладонью вверх. — Вместе мы установим новый порядок. Не тот, о котором шепчутся в Сенате. Настоящий. Где не будет войн. Где не будет страха. Где ты сам решишь, кого защищать. Присоединись ко мне. И ты никогда больше не потеряешь никого из тех, кого любишь. Тишина была хуже любого звука. Энакин стоял, и меч в его руке дрожал, и он не знал, чья это дрожь — его или клинка. Он смотрел на протянутую руку. На жёлтые глаза. На Винду, который висел в воздухе, сжимаемый невидимой хваткой, и истекал кровью на мраморный пол. Падме. Имя вспыхнуло и погасло. Он увидел её лицо — не сейчас, а там, во сне, который снился третью ночь подряд. Бледное. Мокрое от пота. Губы шевелятся, но крика нет. Он поднял меч. Палпатин улыбнулся. Широко, торжествующе. Рука его всё ещё была протянута. Ждала. — Вот так. Вот так, мой мальчик. Ты делаешь правильный... Энакин ударил. Не по Винду. Синий клинок вошёл в сноп молний, которые Палпатин выбросил из пальцев в ту же долю секунды, — и отбил их в потолок. Пламя лизнуло транспаристил, оставив чёрную кляксу, и разряд ушёл в стену, сорвав панель обшивки. Энакин не целился. Он просто шагнул вперёд и поставил блок, закрывая Винду, и тело сделало это раньше, чем он понял, что делает. Винду рухнул на пол. Хватка Силы исчезла, и он покатился по мрамору — но тут же, не теряя ни мгновения, перевернулся на бок, выбросил здоровую руку вперёд. Его меч сорвался с пола и лёг в ладонь. Активировался. Полыхнул аметистовым. Палпатин закричал. Это был не крик боли — крик ярости. Он развернулся к Энакину, и лицо его стало страшным, и молнии ударили снова. Энакин принял их на клинок, отступил на шаг, ещё на шаг — и тогда Винду поднялся за спиной Палпатина и одним движением рассёк ему правое предплечье. Меч канцлера упал. Погас. Винду ударил второй раз — по ногам, неглубоко, чтобы уронить, — и Палпатин рухнул лицом вниз. Винду наступил ему на спину, прижал коленом, заломил раненую руку. Наручники защёлкнулись с металлическим лязгом. — Готов, — сказал Винду. Голос его был сиплым, но твёрдым. — Вызывай подкрепление. Энакин не двинулся. Он стоял, опустив меч, и смотрел на Палпатина, который лежал на полу, дышал тяжело и рвано, и всё равно улыбался. Кровь из раны на руке текла по мрамору, но улыбка не гасла. — Скайуокер, — повторил Винду. — Подкрепление. Живо. Энакин встряхнулся. Левая рука сама потянулась к комлинку. — Код десять-тринадцать. Кабинет канцлера. Четверо. Медика тоже. Комлинк затрещал подтверждением. Энакин опустил руку. Винду не сводил с него глаз. Даже сейчас — раненый, бледный, с перекошенным от боли лицом — он смотрел внимательно, оценивающе, и в этом взгляде не было благодарности. Клоны вошли через девяносто секунд. Винду сам поднял Палпатина на ноги — рывком, не заботясь о раненой руке, — и передал его двум солдатам в белой броне. Третий и четвёртый рассредоточились по кабинету, сканируя помещение. Медик склонился над Винду, но тот отмахнулся. — Позже. Сначала — заключённый. Палпатина повели к дверям. Он шёл, чуть прихрамывая, но спину держал прямо. У порога остановился. Клоны дёрнули его за локти — он не сдвинулся. Медленно, очень медленно, он повернул голову через плечо и нашёл Энакина взглядом. — Ты уже сделал выбор, — сказал он. Тихо. Почти ласково. — Просто ещё не знаешь об этом. Клоны вывели его в коридор. Шаги затихли. Винду стоял у окна, прижимая раненую руку к груди, и ждал, пока медик закончит накладывать временную повязку. Он тоже смотрел на Энакина. Долго. Потом отвёл глаза и сказал в комлинк: — Совету: канцлер задержан. Мне нужен хирург. И заседание. Немедленно. Кабинет опустел. Энакин остался один посреди руин. Обшивка стен свисала оплавленными лоскутами. Кресло канцлера лежало на боку, разбитое пополам. Мраморный пол был исполосован следами клинков и залит кровью — каплями, лужицами, длинной тёмной дорожкой от того места, где лежал Винду. Меч всё ещё был в руке. Синий клинок гудел, вибрировал, требовал движения. Он не погасил его. Пальцы свело судорогой, они обхватывали рукоять так, что побелели костяшки, и разжать их он не мог. Не хотел. Не пробовал. Он сделал шаг к окну. Остановился. Транспаристил был цел, если не считать чёрного пятна от молнии. За ним горел Корусант — бесконечный, равнодушный, полный огней, которые ничего не значат. Энакин стоял и смотрел. На город. На отражение собственного лица в стекле. На синий клинок, который по-прежнему рассекал воздух перед ним, потому что рука не разжималась, и он не знал, разожмётся ли когда-нибудь вообще.