Две недели

Зал Сената стоял. Тысячи кресел парили в четыре яруса, и каждое поднялось из гнезда, выдвинулось вперёд, выбросило вверх руки, флажки, планшеты с трансляцией. Шум накатывал волнами — не слова, просто гул, в котором тонули отдельные голоса. Свет люстр дробился на гранях платформ и плыл разноцветными пятнами по стенам. Маc Амедда стоял на центральной трибуне, вцепившись в край пульта обеими руками, и ждал. Он уже прочитал сообщение — голос его сорвался на середине третьего предложения, и остаток текста он просто выкрикнул в микрофон, перекрывая нарастающий рёв. «Конфедерация независимых систем объявила о полной и безоговорочной капитуляции. Военные действия прекращены. Руководство сепаратистов передано под стражу.» Всё. Падме не встала. Она сидела в кресле делегации Набу, сложив руки на животе — широкие складки сенаторского платья скрывали шестой месяц, — и смотрела не на трибуну, а на табло голосования. Табло молчало. Повестка дня не менялась уже две недели: все экстренные заседания шли по одному протоколу, и пункт четвёртый всегда был тем же самым. Продление чрезвычайных полномочий канцлера ещё на полгода «для обеспечения стабильности переходного периода». Канцлера не было. Палпатин сидел в камере на нижнем уровне, и Совет джедаев настаивал на трибунале. Но пункт четвёртый оставался в повестке — теперь с пометкой «временный административный орган». Комиссия из восьми сенаторов и трёх магистров. Без отчётности перед полным составом. Без срока пересмотра. — Ты даже не аплодируешь, — сказал Оби-Ван, опускаясь в кресло рядом с ней. Он не принадлежал к делегации Набу, и кресло было не его, но хозяин кресла — пожилой советник с Тви’лекка — так и не вернулся с перерыва. Оби-Ван сел, положил руки на подлокотники и проследил за её взглядом. — Пункт четвёртый? — Пункт четвёртый, — подтвердила Падме. — Техническая формальность. Война кончилась, чрезвычайные полномочия отменят через месяц-другой. — Нет. — Она повернулась к нему, и голос её был ровным, без возмущения. Таким голосом зачитывают отчёты комиссий. — Не отменят. В повестке на сегодня — голосование о продлении ещё на полгода. В формулировке «для завершения антикризисных мероприятий». Антикризисные мероприятия — это что угодно. Цензура каналов. Реквизиция производств. Полномочия задерживать без предъявления обвинения. — Ты преувеличиваешь. — Вчера на комитете по безопасности Бейл Органа запросил список задержанных по чрезвычайной процедуре за последний месяц. Знаешь, сколько имён ему дали? Ни одного. Секретарь ответил, что список засекречен до завершения расследования. Оби-Ван нахмурился. Не театрально — едва заметно, одними бровями. Падме знала это выражение: он просчитывал варианты. — Кто предлагает продление? — Делегация Куата. Формально. — Она развернула планшет, пробежала пальцами по строчкам. — На самом деле — коалиция из десяти ключевых систем. Те же, кто три года назад голосовал за военные кредиты. Они не хотят терять рычаги. — А чего хочешь ты? — Я хочу, чтобы Сенат проголосовал против. — Падме убрала планшет и снова посмотрела на табло. — Прямо сейчас. Пока все пьяны от победы и готовы аплодировать чему угодно. Если мы примем продление сегодня, его уже не отменить. Через полгода скажут: переходный период не завершён. Ещё через полгода — угроза не ликвидирована. А потом это станет постоянным порядком, и никто не вспомнит, с чего началось. Оби-Ван откинулся в кресле. Шум в зале начал стихать — Маc Амедда поднял руку, призывая к порядку. — Ты понимаешь, что если вынесешь протест сейчас, тебя назовут врагом мира? — Меня называли врагом мира, когда я голосовала против военных кредитов. Меня называли предательницей, когда я требовала переговоров. — Она пожала плечами. — Слова. Важнее процедура. — Процедура, — повторил он, и в голосе мелькнула тень иронии. — Ты говоришь совсем как джедай. — Джедаи говорят о медитации. Я — о регламенте. — Падме позволила себе короткий взгляд на него. — Статья сорок вторая, пункт семь. Любой сенатор вправе потребовать раздельного голосования по каждому пункту повестки, если пункт затрагивает конституционные полномочия ветвей власти. Чрезвычайные полномочия затрагивают. Я потребую. — И что это даст? — Время. Прения. Откроют запись выступающих, и я пойду первой. Расскажу им про Куат и тайные списки. А дальше — пусть голосуют. Поименно. На виду. Оби-Ван молчал. В Силе от него шло ровное, спокойное тепло — но под ним, едва различимо, пульсировала тревога. Падме знала, что тревога эта не про пункт четвёртый. — Ты его видел? — спросила она тише. Он понял сразу. — Вчера. На Совете. — Как он? Оби-Ван ответил не сразу. Смотрел на трибуну, где Амедда уже начал зачитывать первый пункт повестки — формальность, утверждение протоколов, — и пальцы его левой руки медленно сжались на подлокотнике. — Он не спит. Не говорит со мной. На допросах отвечает коротко, по существу, но я вижу: каждый раз, выходя из камеры, он идёт не в Храм. Он ходит куда-то ещё. И возвращается под утро. — Ты спрашивал? — Спрашивал. Он сказал: «Проверяю протоколы». Падме закрыла глаза. На одно мгновение — просто чтобы не видеть табло, не видеть огней, не видеть лица Оби-Вана, который ждал от неё ответа, а она не знала, что сказать. Энакин не говорил ей про протоколы. Энакин вообще ничего ей не говорил с той ночи, когда пришёл из кабинета канцлера, сел на пол у кровати и просидел до рассвета, не проронив ни слова. Она открыла глаза. — Я поговорю с ним. — Падме... — После заседания. — Она выпрямилась и положила ладони на подлокотники. — Сейчас — пункт третий. Потом мой. Амедда объявил третий пункт. Зал зашумел снова — уже спокойнее, деловитее. Сенаторы возвращались в кресла. Платфорды выравнивались. Где-то на верхнем ярусе кто-то всё ещё размахивал флагом. Дверь в дальней стене зала открылась, и вошёл Энакин. Он не поднимался к креслам делегаций. Остановился у входа, прислонился плечом к стене и замер. Капюшон плаща был откинут, волосы в беспорядке, под глазами — тени, которые были заметны даже с расстояния в ползала. Он смотрел на трибуну, но взгляд был пустой — человек глядит сквозь предмет, а не на него. Оби-Ван поднялся. — Я сейчас. Он пересёк зал быстрым шагом — не бегом, но достаточно быстро, чтобы несколько сенаторов обернулись. Падме видела, как он подошёл к Энакину, как сказал что-то негромко, чуть наклонив голову. Энакин дёрнул плечом. Ответил коротко — Падме не слышала слов, но увидела, как напряглась его челюсть. Потом он оттолкнулся от стены, развернулся и вышел в коридор. Оби-Ван остался стоять у двери. Спина его была прямой, руки — сложены на груди. Он не пошёл следом. Но прежде чем вернуться к креслу, он достал комлинк и набрал короткое сообщение. Падме не видела, кому. Но знала: проверяет график. Она повернулась к табло. Пункт третий прошёл единогласно. Амедда вызвал пункт четвёртый. Падме нажала кнопку запроса слова. --- Коридор за пределами зала Сената был пуст — только клон-гвардеец у дальнего входа и дроид-уборщик, методично водивший щёткой по мрамору. Энакин шёл быстро, не разбирая дороги, и шаги его отдавались от сводчатого потолка сухим эхом. Он не хотел, чтобы Оби-Ван его видел. Не хотел, чтобы кто-либо видел. Но зал Сената был ошибкой — он понял это через минуту после того, как вошёл. Слишком много людей. Слишком много лиц, повёрнутых к нему. И Падме внизу, в кресле делегации, такая собранная, такая прямая — он не мог смотреть на неё и не видеть того сна. Сон был сегодня. Третий раз за неделю. Он остановился у окна. Транспаристил был холодным, когда он прижался лбом к стеклу. Корусант горел внизу — бесконечный, равнодушный, полный огней. Где-то там, на нижних уровнях, сидел человек, который знал о его сне. Который сказал: «Я научу тебя, как её спасти». И улыбался, когда его уводили. Энакин оторвался от стекла. Пошёл дальше. Допуск у него был. Совет выдал временные разрешения всем, кто участвовал в аресте, — формальность, которую Винду подписал не глядя. Энакин проходил по коридорам Сената, потом — в турболифт, потом — в переход, соединяющий правительственный комплекс с тюремным блоком. Клоны на постах проверяли его чип и пропускали без вопросов. «Проверяю протоколы». Он сказал это Оби-Вану, и это было почти правдой. Он действительно проверял протоколы — дважды. В первый раз. Во второй. А потом перестал. Потому что протоколы были не нужны. Нужен был голос. Третий уровень. Коридор «С». Он прошёл мимо четырёх постов. Клоны отдавали честь — он не отвечал. Перед входом в блок особого содержания его остановил офицер — немолодой, с нашивками медицинской службы, — и сверил допуск с планшетом. — Рыцарь Скайуокер. Вы третий раз за эту неделю. — Есть вопросы? — Нет, сэр. — Офицер отступил. — Но вчера был запрос от Совета. Мастер Кеноби интересовался, кто посещает заключённого. Энакин замер. Рука, уже лежавшая на панели двери, остановилась. — И что вы ответили? — Правду, сэр. Что вы. Он кивнул. Нажал панель. Дверь открылась. Камера была маленькой — три шага в длину, два в ширину. Койка, стол, санитарный блок за полупрозрачной перегородкой. Свет — холодный, белый, без теней. Палпатин сидел на койке, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Тюремная одежда сидела на нём как чужая — мешковатая, серая, — но осанка осталась та же, что в кабинете канцлера. Та же, что в Сенате. Та же, что всегда. Он поднял голову. Жёлтые глаза блеснули в белом свете. — Энакин. Я знал, что ты придёшь. Голос был мягким. Почти ласковым. Энакин стоял в дверях и смотрел на него, и рука сама потянулась к поясу — к рукояти, которой там не было. Меч он оставил на посту охраны. Правила. — Ты не знал. — Знал. — Палпатин чуть склонил голову к плечу. — Ты приходишь, когда тебе страшно. А тебе страшно каждую ночь, не так ли? Сны? Энакин шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась — мягко, с шипением пневматики. Он остался стоять, прислонившись спиной к стене, и смотрел на старика сверху вниз. — Я не буду с тобой говорить. — Ты уже говоришь. — Палпатин улыбнулся. Медленно. — Ты пришёл. Этого достаточно. — Я пришёл, чтобы ты перестал вызывать адвоката. Трибунал назначен. Твои ходатайства ничего не изменят. — Трибунал. — Старик попробовал слово на вкус. — Трибунал — это спектакль. Ты знаешь, что будет на самом деле? Сенат проголосует за чрезвычайные полномочия. Джедаи получат то, что всегда хотели, — власть без отчётности. А ты... ты будешь стоять в стороне и смотреть, как твоя жена умирает. Энакин оттолкнулся от стены. Сделал шаг к койке. — Замолчи. — Ты видел это сегодня. Во сне. Она звала тебя. Ты не мог помочь. — Палпатин не шевелился. Только глаза следили за Энакином — жёлтые, немигающие. — Я по-прежнему единственный, кто может. Сила — это путь к способностям, которые многие считают... неестественными. Я говорил тебе. Я не лгал. — Ты лгал во всём. — Я лгал Сенату. Я лгал Совету. Я лгал Республике. — Он подался вперёд, и голос его стал тише, интимнее. — Но не тебе, Энакин. Никогда — тебе. Дверь открылась. Пневматика вздохнула — громче, чем должна была, — и в проёме встал Оби-Ван. Плащ его был откинут, рука лежала на поясе, в дюйме от рукояти. Он перевёл взгляд с Палпатина на Энакина и обратно. Лицо его ничего не выражало. Палпатин улыбнулся шире. — Мастер Кеноби. Как предусмотрительно с вашей стороны. Энакин не обернулся. Он стоял, замерев на полушаге, и смотрел на жёлтые глаза, которые теперь глядели мимо него — на дверь. На человека в дверях. На двух джедаев в камере, где должен был быть только один. — Энакин, — сказал Оби-Ван. Голос был спокоен. Слишком спокоен. — Отойди от него. Тишина длилась три удара сердца. Потом Палпатин откинулся назад, к стене, и сложил руки на груди — как зритель, устроившийся поудобнее перед началом спектакля. Энакин медленно повернулся. Оби-Ван смотрел на него. Не на Палпатина — на него. И в этом взгляде не было гнева. Было что-то хуже. Понимание. — Ты проверял протоколы, — сказал Оби-Ван. — Третий раз за неделю. Энакин ничего не ответил. Да и нечего было говорить. Правда стояла между ними, и дверь была открыта, и старик на койке улыбался.