Последний вопрос

Экран загорается. Я стою на коленях. Гравий впивается сквозь ткань штанов, острые края давят на кости. Цепь на груди холодит кожу даже сквозь разорванную рубашку. Ночь плотная, звёзды висят низко, и каждая из них смотрит на меня. — Я Нацуки Субару. Слова падают в тишину. Глухо. Пусто. Рем стоит в трёх метрах. Её лицо белое в лунном свете, губы сжаты в тонкую линию. Моргенштерн висит в опущенной руке, шипы касаются гравия. Она смотрит. Долго. Я вижу, как её глаза бегают по моему лицу, по крови на щеке, по дрожащим плечам. Ищут ответ. Ищут ложь. Находят. — Ты знаешь моё имя, — голос срывается. — Ты знаешь про ленту. Про чай. Про сон. Она делает шаг вперёд. — Про рог. Ещё шаг. — Откуда? Я открываю рот. Слова нет. — Я не могу... я не могу сказать. Цепь дёргается. Я падаю на бок, гравий впивается в щёку. Она тянет, заставляя встать на колени. Колени горят. — Откуда ты знаешь про мою сестру? — голос режет тишину. — Про то, что я пыталась стать ей? Про то, что я считаю себя пустым местом? — Я не... — Про ночь, когда я хотела уйти? Про мост? Про то, что я стояла на краю? Каждое слово как удар. Я не знаю, что она говорит. Я не помню. Я не знаю. Это будущее? Прошлое? То, чего ещё не было? — Я не знаю! — крик срывается. — Я не знаю, о чём ты! — Врёшь. Она бьёт. Цепь свистит, оставляет полосу на плече. Кровь тёплая, течёт по руке, капает с пальцев. — Ты врёшь, — повторяет она. — Ты знаешь. Ты знаешь слишком много. — Я не знаю! Я просто... Я замолкаю. Потому что я знаю. Я знаю про неё всё. Про то, как она смотрит на Рам. Про то, как дрожит, когда говорит о Культе. Про то, как ненавидит запах Ведьмы. Про то, как ненавидит меня. — Ты пахнешь ею, — голос Рем становится тише. — Ты пахнешь Ведьмой. Я чувствую это каждый раз, когда ты рядом. — Я не... — Замолчи. Она подходит ближе. Смотрит сверху вниз. В её глазах — страх. Настоящий, животный страх. — Ты знаешь про детей. Про деревню. Про то, что должно случиться. — Да, — шепчу я. — Да, я знаю. Я знаю, что будет нападение. Я знаю, что тени придут ночью. Я знаю, что дети умрут, если я не... — Если ты не что? Я смотрю на неё. На эти глаза, полные страха и подозрения. На руки, сжимающие цепь. — Если я не остановлю их. Рем смеётся. Коротко. Сухо. — Ты? Ты остановишь? Ты, кто не может даже защитить себя? Цепь бьёт по лицу. Голова дёргается в сторону, во рту — металл. Я сплёвываю красное. — Ты не можешь сказать, — повторяет она. — Ты не можешь объяснить. Ты не можешь доказать. Она наклоняется, хватает меня за волосы, задирает голову. — Знаешь ли ты, как это выглядит? Ты приходишь из ниоткуда. Ты носишь запах Ведьмы. Ты знаешь имена. Ты знаешь прошлое. Ты знаешь будущее. Ты говоришь, что хочешь помочь, но не можешь сказать, откуда знаешь. Она отпускает. Моя голова падает вниз. — Если ты не шпион, то кто ты? — Я... я просто хотел... — Что хотел? — Я хотел помочь. Я хотел, чтобы все остались живы. Я хотел спасти детей. Спасти особняк. Спасти тебя. Рем замирает. — Спасти меня? — Да. — От чего? Я смотрю на неё. В глаза. И говорю правду. — От самой себя. Тишина. Цепь свистит. Удар в рёбра. Я слышу хруст. Воздух выбивает из лёгких, я падаю, не могу вдохнуть. Гравий впивается в щёку. Кровь капает из разбитой губы. — Ты смеешь, — голос Рем дрожит. — Ты смеешь говорить, что хочешь спасти меня? Ты, кто угрожает моей семье? Ты, кто пришёл с запахом той, что сожгла мою деревню? — Я не враг, — шепчу я. — Я не хотел делать ничего плохого. Пожалуйста. Пожалуйста, поверь мне. — Поверить? — она смеётся. — Во что? В слова, которые ты не можешь подтвердить? В знания, которые ты не можешь объяснить? — Я не могу... я не могу сказать правду. Если я скажу, я умру. — Ты умрешь, это правда. Цепь дёргает, я переворачиваюсь на спину. Звёзды плывут в глазах. Тёплое течёт по лицу. Рем стоит надо мной. Моргенштерн в руке. Шипы блестят в лунном свете. — Скажи мне, — голос тихий. — Скажи мне, что ты не связан с Культом. — Я не связан. — Скажи мне, что ты не шпион. — Я не шпион. — Скажи мне, что ты не хочешь навредить Эмилии-сама. — Я не хочу. Я хочу её защитить. Рем смотрит. В её глазах — боль. — Тогда почему? — голос срывается. — Почему ты пахнешь ею? — Я не знаю, — шепчу я. — Я не знаю, почему всё так. Я не знаю, почему я здесь. Я не знаю, почему я снова и снова... Я замолкаю. Слишком много. Рем смотрит на меня. Её глаза расширяются. — Что значит «снова и снова»? — Ничего, — я качаю головой. — Ничего. Я не это хотел... — Ты сказал «снова и снова». — Я ошибся. Я не... Она бьёт. Моргенштерн дробит ногу. Крик срывается с губ, я выгибаюсь, хватаю воздух ртом. — Ты сказал «снова и снова». — Рем наклоняется. — Я не... Удар. Вторая нога. Мир плывёт, я кусаю губу до крови, чувствую, как тёплое заливает штаны. Рем замирает. Я закрываю глаза. — Пожалуйста, — голос срывается. — Пожалуйста, остановись. Я не хотел. Я не хотел делать ничего плохого. Я не враг. Прости. Прости меня. — За что ты просишь прощения? — Я не знаю, — шепчу я. — Я не знаю, что я сделал не так. Я просто хотел помочь. Я хотел, чтобы никто не умер. Я хотел... Слёзы текут. Я не могу их остановить. — Я просто хотел, чтобы ты была жива. Чтобы Эмилия была жива. Чтобы дети... все дети... чтобы они увидели завтра. Рем смотрит на меня. Долго. В тишине слышно только моё дыхание — хриплое, рваное. — Ты плачешь, — говорит она. — Да. — Ты просишь прощения. — Да. — Но ты не знаешь, за что. Я смотрю на неё. В её глаза. В эти глаза, которые я помню во всех жизнях. — Я знаю только, что ты добрая, — шепчу я. — Я знаю, что ты хорошая. Я знаю, что ты не хочешь этого делать. Рем отворачивается. Её плечи вздрагивают. — Ты не знаешь меня, — голос срывается. — Ты не знаешь, что я делала. — Знаю. — Не знаешь. — Ты носишь вину за то, в чём не виновата. Ты считаешь себя чудовищем. Но ты не чудовище, Рем. Ты — человек. Ты лучший человек, которого я знаю. Она замирает. — Замолчи. — Я не могу. — Замолчи! Цепь бьёт по груди. Я кашляю, кровь течёт по губам. — Ты не имеешь права, — её голос дрожит. — Ты не имеешь права говорить мне это. Ты не имеешь права знать. — Я знаю, потому что видел. — Что ты видел? Я смотрю на неё. Прямо в глаза. — Я видел тебя. Я видел, как ты улыбаешься. Как ты плачешь. Как ты сражаешься. Рем бледнеет. — Что... что ты говоришь? — Я видел, как ты держишь мою руку, когда я слаб. Я видел, как ты называешь мое имя. Я видел, как ты говоришь, что хочешь, чтобы я любил только тебя. — Замолчи. — Я видел, как ты умираешь у меня на руках, — голос срывается. — Я видел, как твои глаза стекленеют. Как кровь течёт из раны. Как ты шепчешь моё имя и уходишь. — Замолчи! Замолчи! Она бьёт. Снова. Снова. Снова. Я не считаю удары. Я чувствую, как трещат рёбра. Как лёгкие наполняются кровью. Как мир сужается до маленькой точки боли. Я падаю на спину. Звёзды плывут. Тёплое заливает лицо. Рем стоит надо мной. Дышит тяжело. Моргенштерн в руке дрожит. — Ты лжешь, — шепчет она. — Ты лжешь, чтобы выжить. — Я не лгу, — я с трудом поднимаю руку. — Я никогда тебе не лгал. Она смотрит на мою руку. На кровь на пальцах. — Тогда кто ты? — Я Нацуки Субару, — шепчу я. — Я тот, кто любит тебя. Я тот, кто хочет тебя спасти. Я тот, кто готов умереть ради тебя. Я улыбаюсь. Кровь заполняет рот. — Прости, — шепчу я. — Прости, что не смог сказать правду. Прости, что не смог защитить тебя. Прости, что я... Я кашляю. Кровь течёт по щеке. — Просто... просто хотел помочь. Просто хотел, чтобы все остались живы. Я не хотел... не хотел делать ничего плохого. Я не враг. Рем смотрит на меня. В её глазах — слёзы. — Почему я тебе верю? — шепчет она. — Почему, когда ты говоришь это... я верю? — Потому что это правда. Она поднимает моргенштерн. — Если это правда, — голос дрожит, — то почему я чувствую, что ты опасен? Почему я чувствую, что ты принесёшь боль? — Потому что я приношу, — шепчу я. — Я всегда приношу боль. Тем, кого люблю. — Тогда зачем ты здесь? — Потому что я не могу уйти. Рем смотрит на меня. Долго. Потом замахивается. Я закрываю глаза. Удар. --- В театре — тишина. Тишина, которая длится секунду. Две. Три. Крик взрывает её. — Нет! Рем рядом со мной рвётся вперёд, к экрану, к себе на экране, которая стоит над моим телом. Её руки впиваются в подлокотники, ногти царапают дерево. — Нет, нет, нет... Она пытается встать, но ноги подкашиваются. Она падает на колени. — Я не хотела, — шепчет она. — Я не хотела. Я не знала. Я думала... я думала, что он враг. Я думала, что он шпион. Я думала... — Ты думала, — голос Беатрис режет воздух. Она стоит. Вся белая, сжатые кулаки дрожат. — Ты думала, — повторяет она. — Ты думала, что он враг. Ты думала, что он шпион. Ты думала так сильно, что убила его. — Бетти... — Молчи! — крик срывается. — Молчи! Ты не имеешь права! Беатрис показывает на экран. На моё тело. На Рем, которая стоит над ним, смотрит на свои руки, на кровь на пальцах. — Ты видишь? Ты видишь, что ты сделала? Он просил прощения! Он сказал «прости»! Он не защищался! Он просто лежал и просил прощения за то, что не делал! — Я не знала... — Конечно, не знала! — Беатрис кричит. — Ты не знала! Ты не хотела знать! Ты решила, что он враг, и убила его! Рам встаёт. Медленно. Её лицо белое, губы сжаты. — Рем. Голос тихий. Почти спокойный. — Рем, встань. — Я не могу... — Встань. Рам подходит к сестре. Смотрит на неё сверху вниз. — Ты убила его. — Я знаю. — Ты убила мальчика, который просил прощения. — Я знаю! — Ты убила его, потому что боялась. — Я знаю! Рем кричит. Слёзы текут по лицу. — Я знаю! Я знаю, что я сделала! Я пытала его! Я била его! Я заставила его просить прощения! И я убила его! Она зарывает лицо в ладони. — Я видела его глаза. Я видела, что он не врёт. Но я не остановилась. Я не могла остановиться. Я думала, что если остановлюсь, он убьёт всех. Рам смотрит. Молчит. Потом поворачивается к экрану. Смотрит на моё тело. На гравий, красный от крови. — Идиотка, — шепчет она. — Ты убила идиота, который хотел тебя спасти. Голос срывается. — Ты убила его за то, что он хотел помочь. Тишина. Юлий встаёт. Его рука сжимает рукоять меча. Костяшки побелели. — Это бесчестно, — голос тихий. — Пытка беззащитного человека. Допрос того, кто уже сдался. Убийство того, кто просит пощады. Он смотрит на экран. — Это не поединок. Это не война. Это казнь. Райнхард молчит. Его глаза смотрят в пол. Руки сжаты в кулаки. — Я мог бы остановить это, — голос глухой. — Если бы я был там. Я мог бы... я должен был... — Ты не мог, — Феликс перебивает. Он встаёт. Поправляет воротник. — Я врач, — голос ровный. — Я вижу раны. Я знаю, когда человек умирает. Он показывает на экран. — Он не выдержал бы ещё минуту. Ребра пробили лёгкое. Внутреннее кровотечение. Перелом черепа. Он умирал с первого удара. Он просто не знал, что уже мёртв. — Ферри-чан, — голос Круш. — Не надо. — Надо, — Феликс смотрит на неё. — Надо, чтобы все поняли. Он не сопротивлялся. Он не пытался убежать. Он просто лежал и просил прощения. Он поворачивается к Рем. — Он просил прощения за то, что не сделал. Он извинялся за то, что существует. Он говорил «прости» и «пожалуйста», как будто это могло его спасти. Рем смотрит на него. В её глазах — пустота. — Я знаю, — шепчет она. Она встаёт. Ноги дрожат. — Я слышала его голос. Я слышала, как он просит. Я слышала, как он молит. Я слышала... Она замолкает. Смотрит на свои руки. — Я слышала, как он говорит «я люблю тебя». Тишина. — Он сказал это, когда я пытала его, — голос срывается. — Он сказал это, когда я била его. Он сказал это, когда я убивала его. — Потому что он не умеет иначе, — голос Отто. Он сидит в кресле. Смотрит в пол. Пальцы сжимают подлокотники. — Он не умеет ненавидеть. Он не умеет защищаться. Он только умеет прощать. — Отто, — Гарфиэль кладёт руку ему на плечо. — Не надо. — Надо, — Отто поднимает глаза. — Надо, чтобы все поняли. Он был готов умереть, чтобы спасти нас. Он умирал снова и снова, чтобы мы жили. — Откуда ты знаешь? — голос Анастасии тихий. — Я не знаю, — Отто смотрит на экран. — Я просто чувствую. Я видел его глаза. Я видел, как он смотрит на нас. Как будто мы — всё, что у него есть. Он замолкает. — Как будто он готов умереть за нас. Гарфиэль бьёт по креслу. Кулак врезается в дерево, подлокотник трескается. — Чёрт, — шепчет он. — Чёрт. Почему он не сказал? Почему он не объяснил? — Он не мог, — голос Беатрис. Она стоит у экрана. Смотрит на темноту. — Он не мог сказать правду. Ему нельзя. Если бы он сказал, он бы умер раньше. — Откуда ты знаешь? — голос Розваля. Беатрис поворачивается. — Я знаю, — говорит она. — Я знаю, потому что чувствую. Потому что я его дух. Потому что я связана с ним. Она смотрит на Рем. — И я знаю, что он простит тебя. Потому что он не умеет иначе. Рем смотрит на неё. В глазах — слёзы. — Я не хочу, чтобы меня прощали, — шепчет она. — Я хочу, чтобы он жил. — Он будет, — голос Эмилии. Все поворачиваются. Она сидит в кресле. Смотрит на экран. В её глазах — пустота. — Он будет жить, — повторяет она. — Потому что он всегда живёт. Потому что он не умеет умирать. — Эмилия-сама... — голос Пака. — Я знаю, — она смотрит на меня. — Я знаю, что он вернётся. Я знаю, что он снова будет улыбаться. Я знаю, что он снова скажет, что всё в порядке. Она замолкает. — Но я не хочу, чтобы он умирал снова. Тишина. Рем падает на колени. Закрывает лицо руками. — Прости, — шепчет она. — Прости, прости, прости... — Он не слышит, — голос Рам. — Я знаю. — Он мёртв. — Я знаю. — Ты убила его. Рем поднимает глаза. В них — пустота. — Я знаю. Беатрис сползает на пол. Обхватывает колени. Утыкается лицом в платье. — Он даже не пытался защищаться, — голос глухой. — Он просто просил прощения за то, чего не делал. Она поднимает голову. Смотрит на экран. — Он сказал «спасибо за то, что была добра». Когда она убивала его. Он поблагодарил её. Тишина. Экран остаётся тёмным. В зале — гробовая тишина.