Я не хотел

Экран загорается. Гравий впивается в щеку. Я лежу на боку, смотрю на тёмную землю в нескольких сантиметрах от лица. Воздух не проходит в лёгкие — цепь сжала рёбра, и каждый вдох — это попытка продавить металл грудью. Цепь дёргает. Меня переворачивает на спину, и я вижу небо. Звёзды расплываются — слёзы застилают глаза, или это просто боль выжигает чёткость. — Я задала вопрос, Субару-кун. Голос Рем. Ровный. Терпеливый. Она стоит надо мной, цепь обмотана вокруг её кулака, и в свете луны её лицо кажется высеченным из камня. Я пытаюсь ответить. Воздух выходит хрипом. — Я... я шёл в деревню. — Зачем? — Там... дети. Шульт, Мейли... я должен был проверить, всё ли... Она дёргает цепь. Металл врезается в рёбра, и я вскрикиваю — коротко, сдавленно, рука сама тянется к груди, пальцы вцепляются в звенья. — Врёшь, — говорит Рем. — Откуда ты знаешь их имена? — Я знаю! Я живу в особняке, я видел их, когда... — Ты здесь три дня. Ты не мог запомнить всех детей за три дня. Я открываю рот. Закрываю. Она права. Я не должен был запомнить. Я не должен был знать, что Шульт боится темноты, что Мейли любит яблоки, что старший мальчик из третьего дома хромает на левую ногу. Я знаю это потому, что умирал с ними. Потому что слышал их крики, когда тени рвали их на части. Потому что носил их тела на руках — маленькие, лёгкие, ещё тёплые. Я не могу это сказать. — Я просто... я внимательный, — голос срывается. — Я запоминаю лица, имена, я... — Ты носишь запах Ведьмы. Сильный. Такой не появляется от случайной встречи. Рем наклоняется. Её лицо приближается к моему — глаза пустые, холодные, и я вижу в них отражение себя: грязного, разбитого, с цепью на груди. — Ты связан с Культом, — говорит она. — Скажи правду, и я сделаю это быстро. — Нет! — голос срывается в хрип. — Я не связан! Я не с ними! Я ненавижу их, я... — Откуда ты знаешь, что их ненавидишь, если только вчера появился в этом мире? Я застываю. Она улыбается. Тонко. Без тепла. — Ты проговорился, Субару-кун. Ты знаешь слишком много для новичка. Цепь снова натягивается. Меня дёргает вверх, заставляя сесть. Спина взрывается болью — позвонки хрустят, плечи выворачиваются, и я почти падаю лицом вперёд, но цепь держит, не даёт рухнуть. — Кто тебя послал? — голос Рем теряет спокойствие. В нём появляется сталь. — Кто-то из столицы? Ты шпионишь для кандидатов? — Нет! Я просто хотел помочь! — Помочь кому? — она бьёт. Кулак входит в солнечное сплетение, и воздух вылетает из лёгких со свистом. Я складываюсь пополам, цепь врезается в шею, душит. — Помочь Эмилии-сама, — выдыхаю я. — Я... — Помочь? — Я встретил её в первый день! Она спасла меня от бандитов, я помог ей вернуть эмблему, я... — Эмблему украл вор. Ты не мог знать, где её искать, если не был частью заговора. Я смотрю на неё. На эту девушку с голубыми волосами, которая держит цепь как поводок, и в глазах у неё — страх. Она боится. Она боится за особняк, за сестру, за Розвааля. Она видит во мне угрозу, и каждое моё слово только подтверждает её подозрения. Потому что я не могу сказать правду. Я открываю рот. Слова застревают в горле — невидимая рука сжимает гортань, не даёт произнести ни звука. Проклятие. Сателла. Ведьма не позволяет мне говорить. — Я... не могу, — шепчу я. — Я не могу тебе сказать. Рем замирает. — Не можешь сказать? — повторяет она. — Или не хочешь? — Не могу! — голос срывается. — Если я скажу, я умру! Я умру по-настоящему, и не смогу вернуться, и... Я замолкаю. Слишком много сказал. Глаза Рем расширяются. Она видит страх в моём лице — настоящий, животный страх, тот, что не подделать. Но она видит в нём вину. — Ты угрожаешь мне? — её голос становится тихим. — Говоришь, что умрёшь, если расскажешь правду? Это признание, Субару-кун. — Нет! Я не... Она бьёт снова. На этот раз в лицо. Голова дёргается в сторону, во рту появляется вкус крови. Я сплёвываю — красное на сером гравии. — Ты шёл ночью в деревню, — Рем начинает перечислять, загибая пальцы. — Ты знаешь имена детей, которых не должен знать. Ты носишь запах Ведьмы, который не выветривается. Ты не можешь объяснить, откуда знаешь об эмблеме. Ты угрожаешь смертью, если я продолжу спрашивать. Она смотрит на меня. В её глазах — приговор. — Если ты не шпион, то кто ты? Я смотрю на неё. На эту девушку, которую я спасал раз за разом. Которую я люблю в каждой петле, даже когда она меня убивает. Я открываю рот. — Я... Слова нет. Нет правды, которую я могу произнести. Нет объяснения, которое она примет. Нет выхода. — Я просто хотел помочь, — шепчу я. — Я просто хотел, чтобы все остались живы. Рем хмурится. — Что значит «остались живы»? — Тени, — говорю я. — В деревне будут тени. Они убьют всех. Детей, взрослых, стариков. Я знаю, я видел, я... Я замолкаю. Слишком много. Слишком. Рем смотрит на меня. Долго. Внимательно. — Ты видел? — переспрашивает она. — Когда? Ты был в деревне сегодня днём. Ты ушёл до того, как случилось что-то плохое. — Я... я не знаю, как это объяснить. — Попробуй. Я смотрю на неё. На звёзды над её головой. На цепь, которая сжимает мою грудь. — Если я скажу, ты не поверишь. — Я уже не верю тебе, Субару-кун. Что изменится? Она права. Ничего не изменится. Я закрываю глаза. В театре — тишина. Я слышу, как Рем рядом со мной дышит — коротко, рвано, сдавленно. Её пальцы впиваются в мою руку, и я чувствую, как она дрожит. — Я знаю, что он скажет, — голос Беатрис срывается. — Я знаю, что он не может сказать правду. Она вскакивает. Её платье развевается, глаза горят огнём. — Он пытается! Он пытается объяснить, но не может! Ты видишь?! Ты видишь, как он задыхается?! — она бьёт по подлокотнику кресла. — Это не ложь! Это проклятие! Ему нельзя говорить! — Бетти, — голос Рам звучит глухо. — Сядь. — Не смей мне приказывать! — Беатрис поворачивается к экрану. — Остановись! Остановись, слышишь?! Ты убиваешь его! Он уже не защищается! На экране я открываю глаза. Рем стоит надо мной. Её рука сжимает цепь, но я вижу — она колеблется. Впервые за весь допрос. — Ты плачешь, — говорит она. Я касаюсь лица. Пальцы мокрые. Я не заметил, когда слёзы потекли. — Пожалуйста, — голос срывается. — Пожалуйста, поверь мне. Я не враг. Я не хотел делать ничего плохого. Я просто хотел помочь. Я просто хотел, чтобы никто не умер. — Ты говоришь загадками. — Я знаю! — я почти кричу. — Я знаю, что это звучит как бред! Я знаю, что ты не веришь! Но я не могу сказать правду! Если я скажу, я умру! И тогда ты не узнаешь никогда! Рем смотрит на меня. Долго. — Ты шпион, — говорит она. — Ты связан с Культом. Ты пришёл, чтобы убить Эмилию-сама и Розвааль-сама? — Нет! — Ты знаешь слишком много. Ты врёшь слишком много. Ты угроза. Ты мерзость. — Нет! — я пытаюсь встать, но цепь дёргает, и я падаю на колени. — Пожалуйста! Я не такой! Я никогда не был врагом! Прости! Я сделаю все, что ты скажешь, только... Рем молчит. — Я люблю тебя, — вырывается у меня бредовая фраза. — Я люблю тебя, Рем. В каждой жизни. Даже когда ты меня убиваешь. Она замирает. В театре — вскрик. Я не знаю, чей. — Ты... — голос Рем срывается. — Ты не можешь так говорить, я же мучаю тебя. — Я знаю, — шепчу я. — Но я еще я знаю, что ты добрая. Что ты заботишься о сестре. Что ты готова умереть за тех, кого любишь. И убить. Я знаю, что ты носишь вину за то, чего не совершала. Я знаю, что ты считаешь себя монстром. Я смотрю на неё. Прямо в глаза. — Но ты не монстр, Рем. Ты человек. Ты лучший человек, которого я знаю. Её рука дрожит. Цепь звенит. — Замолчи, — голос срывается. — Замолчи. — Я не могу, — я улыбаюсь сквозь слёзы. — Потому что если я замолчу, ты убьёшь меня. И я умру, не сказав тебе правды. Рем отворачивается. Её плечи вздрагивают. — Ты опасен, — шепчет она. — Ты слишком хорошо знаешь, что говорить. — Я знаю, потому что видел тебя. Много раз. В разных жизнях. — Хватит! Она бьёт. Моргерштерн входит в плоть, как в масло, я кричу. Кровь течёт по лицу, капает на гравий. — Ты лжёшь, — её голос дрожит. — Ты лжёшь, чтобы выжить, мразь. — Я не лгу, — я с трудом поднимаю голову. — Я клянусь тебе, Рем, прошу, поверь мне Рем смотрит на меня. Долго. В её глазах — борьба. Между долгом и тем, что она видит. — Если ты не шпион, — говорит она медленно, — то докажи. — Как? — Скажи мне что-то, что знаю только я. Что-то, что ты не мог узнать за три дня. Я смотрю на неё. Думаю. — Ты боишься высоты, — говорю я. — Но не признаёшься в этом. Ты любишь чай с мятой, но пьёшь с ромашкой, потому что Рам считает мяту вульгарной. Ты спишь с ножом под подушкой. Ты просыпаешься каждый раз, когда кто-то проходит мимо твоей комнаты. Рем бледнеет. — Ты носишь голубую ленту в волосах, потому что она напоминает тебе о доме. Ты считаешь себя слабой, потому что потеряла рог. Но ты сильнее всех, кого я знаю. — Хватит, — шепчет она. — Ты хочешь быть нужной. Ты хочешь, чтобы тебя любили. Ты боишься, что если перестанешь быть полезной, тебя бросят. — Хватит! — она кричит. — Хватит, хватит, хватит! Она замахивается. Цепь свистит в воздухе. Я закрываю глаза. Удар не приходит. Я открываю глаза. Рем стоит надо мной, цепь занесена, но её рука дрожит. Она смотрит на меня, и в её глазах — слёзы. — Ты не можешь этого знать, — шепчет она. — Ты не можешь. — Но я знаю. — Кто ты? Я смотрю на неё. На девушку, которую люблю. Которая сейчас убьёт меня. — Я Нацуки Субару, — говорю я. Тишина. И в театре — тишина. Рем рядом со мной плачет. Беззвучно. Её пальцы сжимают мою руку, и я чувствую, как её тело дрожит. Экран гаснет.