Начало начал

Темнота давит на виски — мокрая, тягучая, будто кто-то накрыл лицо плотной тканью. Я моргаю, и сознание возвращается рывками: я не лежу. Я сижу. В кресле, обитом красным бархатом, который холодит кожу даже сквозь одежду. Холодно? Нет. Здесь вообще нет температуры — только пустота, которая просачивается в лёгкие с каждым вдохом. Вокруг мягкий, стылый сумрак. Ни стен, ни окон, ни дверей. Только ряды кресел, уходящие в темноту, и впереди — сцена с огромным чёрным экраном. Холодный белый свет пульсирует над ним неровными буквами: «Зрители собраны. Спектакль начнётся, когда главный актёр перестанет притворяться». — Что за... Голос выходит хриплым, чужим. Я оглядываюсь — и вижу их. Эмилия сидит слева, на два ряда впереди. Серебряные волосы светятся в полумраке, глаза широко распахнуты, пальцы побелели, вцепившись в подлокотники. Рядом с ней пустое кресло — Пака нет. Только она, одна, и это почему-то режет сильнее всего. Дальше — Рем. Она уже на ногах. Вскочила мгновенно, как только пришла в себя, и теперь сканирует пространство взглядом, готовая к атаке. Рядом — Рам, и её ледяное спокойствие пугает меня сильнее любой паники. Она просто стоит, сложив руки, и смотрит на сцену так, будто ждёт, когда ей представят отчёт. Беатрис — в кресле слева от меня. Сидит, поджав ноги, маленькие ладони сжаты в кулаки. Когда я поворачиваюсь, она поднимает на меня взгляд — и в нём нет привычного раздражения. Только растерянность. И страх, который она пытается спрятать за ровным голосом. — Субару, — тихо говорит она. — Где мы? Не знаю. Не знаю, не знаю, не знаю. Но я знаю. Этот запах — холод, пыль, отсутствие времени. Он пахнет так же, как пахнет момент между смертью и возвращением. Та же пустота. Те же невидимые стены, сжимающиеся вокруг горла. — Хороший вопрос, Бетти. — Я встаю, ноги подкашиваются, но я держусь. — Судя по интерьеру — театр. Судя по отсутствию выхода — не очень хороший театр. Справа раздаётся смешок. Розвелл. Он сидит вполоборота, опираясь на спинку кресла, и разноцветные глаза светятся в темноте, как у кота, почуявшего добычу. — Остроумно, — тянет он. — Но, боюсь, от остроумия двери не появятся. — Двери не появятся вообще, — резко обрывает Юлий. Он стоит у края сцены, скрестив руки, и взгляд его скользит по экрану, выискивая уязвимости. — Я проверил. Периметр замкнут. Магия работает, но не выходит за пределы этого пространства. Словно мы в пузыре. — Как и моя, — добавляет Отто. Он сидит в кресле, сжавшись, и теребит край плаща — жест, который я видел сотню раз, когда он пытался справиться с тревогой. — Я пытался призвать ветер — ничего. Ни отклика, ни движения. Воздух мёртвый. Гарфиэль фыркает из тени: — Да и ладно. Выбью дверь, если надо. — Он сжимает кулаки, и я почти слышу, как хрустят костяшки. — Никакая магия не нужна, когда есть сила. — Гарфи, — я качаю головой, — тут нечего выбивать. Это не комната. Это... место. — Место? — Эмилия поворачивается ко мне, и в её голосе проскальзывает надежда, что я знаю ответ. — Субару, ты знаешь, что это? Я открываю рот. И закрываю. Потому что я знаю. Я не знаю, как это объяснить, но я знаю. Это место пахнет так же, как пахнет момент между смертью и возвращением. Та же пустота. Те же невидимые стены, сжимающиеся вокруг горла. — Нет, — говорю я. — Просто... предположение. Рам смотрит на меня — и я чувствую, как её взгляд протыкает мою улыбку насквозь. Она видит больше, чем хочет показывать. Всегда видела. — Братец Субару, — тихо говорит Рем. Она подходит ближе, кладёт руку мне на плечо. Пальцы тёплые, но прикосновение отдаёт дрожью. — Ты дрожишь. Я дрожу? Смотрю на свои руки — да, дрожу. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно скрыть. Пальцы подрагивают, будто по коже бегут мурашки, хотя здесь нет ни ветра, ни холода. — Всё нормально, — говорю я. — Просто... холодно. — Здесь не холодно, — ровно отвечает Беатрис. Я опускаю взгляд. Она права. Здесь не холодно. Здесь вообще нет температуры. Только этот пустой, звенящий воздух, который давит на барабанные перепонки. Экран над сценой мигает. Буквы меняются: «Главный актёр колеблется». — Что это значит? — голос Эмилии дрожит. — Кто главный актёр? Все смотрят на меня. Я чувствую это. Восемь пар глаз — и каждый взгляд давит на грудь сильнее предыдущего. Розвелл улыбается, но в его улыбке нет тепла — только любопытство, холодное и голодное. Юлий хмурится, скрещивая руки на груди. Отто сжимается, кусая губу. Гарфиэль сжимает кулаки, готовый крушить. Рам смотрит с прищуром, Рем — с тревогой, Беатрис — с растущим страхом. И Эмилия — с доверием, которое я сейчас разобью. — Субару, — мягко говорит она, делая шаг ко мне. — Ты знаешь что-то. Я вижу. Я не знаю. Я знаю. Я не могу сказать. — Я... Экран вспыхивает. Белый свет заливает всё пространство, и я зажмуриваюсь. Свет режет глаза даже сквозь веки, оставляя красные пятна на внутренней стороне век. Когда открываю глаза — на экране текст. Крупные, чёткие буквы складываются в имя. «Нацуки Субару». — Нет, — шепчу я. Голос срывается, превращаясь в хрип. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. — Что? — Отто вскакивает, едва не опрокинув кресло. — Субару, что это? — Не смотрите. Я делаю шаг к сцене, протягиваю руку, будто могу закрыть экран ладонью. Ладонь дрожит, пальцы не слушаются. — Не смотрите, пожалуйста. Просто отвернитесь. Это... это не то, что вы думаете. — Субару? — Эмилия встаёт, и её голос становится твёрже. — Что происходит? Она подходит ко мне, и её глаза — такие чистые, такие доверчивые — смотрят прямо в мои. Я отворачиваюсь, но она берёт меня за подбородок, заставляя встретиться взглядом. В её глазах — тревога, смешанная с решимостью. — Это неважно. Это просто... ошибка. Какая-то шутка. — Шутка, которая знает твоё имя? — Розвелл поднимает бровь, и в его голосе сквозит насмешка. — Любопытно. Очень любопытно. — Заткнись, — резко бросает Беатрис. Она встаёт рядом со мной, хватает меня за рукав. Пальцы впиваются в ткань, будто она пытается удержать меня на месте. — Субару. Ты бледный как смерть. — Я в порядке. — Ты врёшь, — тихо говорит Рем. Она стоит в двух шагах от меня, и её голос звучит так, будто она уже знает ответ. Будто она чувствует — запах страха, запах правды. Её глаза расширяются, и я вижу, как в них загорается понимание. — Рем... — Ты всегда так говоришь, когда хочешь защитить нас. — Она делает шаг вперёд, и я отступаю. — Но от чего ты защищаешь нас сейчас? Что это за место? Почему оно знает твоё имя? Я молчу. Слова застревают в горле, как комья сухой глины. Я не могу сказать. Я не могу. Если они узнают — всё рухнет. Их доверие, их вера в меня, их надежда. Всё, что я строил, рассыплется в пыль. Экран мигает снова. Буквы расплываются и складываются в новую строку. «Нацуки Субару. Первая смерть». Мир рушится. — НЕТ! Я срываюсь с места, бегу к сцене, но ноги подкашиваются, и я падаю на колени перед бархатным занавесом. Кричу — и голос разбивается о пустоту, разлетаясь эхом: — НЕ СМОТРИТЕ! НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА! За спиной — тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Я оборачиваюсь. Эмилия застыла, прижав ладонь к губам. В её глазах — шок, смешанный с непониманием. Рем смотрит на экран — и её глаза расширяются, наполняясь чем-то, чего я никогда не хотел в них видеть. Ужасом. Беатрис побелела, губы дрожат, и она сжимает мою руку так сильно, что ногти впиваются в кожу. Даже Розвелл перестал улыбаться — его лицо застыло в маске любопытства, но глаза горят холодным огнём. — Субару, — шепчет Отто. Его голос срывается. — Что значит «первая смерть»? Я не могу ответить. Экран загорается. Свет заливает всё — и я вижу, как на нём начинают проявляться очертания. Улица. Ночь. Фонари, отбрасывающие жёлтые круги на мокрую брусчатку. Лавка фруктов с навесом, который хлопает на ветру. Лугуника. Я знаю этот момент. Я помню этот запах — запах крови, пыли и страха. Я помню, как холодный воздух обжигал лёгкие, когда я делал последний вдох. — Не надо, — говорю я, и голос ломается. — Пожалуйста, не надо. Не показывайте им. Пожалуйста... Свет гаснет. Тьма сжимается вокруг нас, и только экран остаётся ярким — слишком ярким, чтобы отвести взгляд. Из проекции доносятся звуки: шаги по мостовой, голоса прохожих, смех где-то вдалеке. Знакомые звуки, которые когда-то были просто фоном. Первая смерть начинается. Я закрываю глаза, но свет проникает сквозь веки. Я слышу, как Эмилия всхлипывает, как Рем шепчет моё имя, как Беатрис сжимает мою руку до хруста. И я знаю — обратного пути нет. Теперь они увидят всё. Каждую секунду. Каждую каплю крови. Каждый миг, когда я умирал. И я не знаю, смогут ли они простить меня после этого.