Оборванный такт

— Здесь кого-то похитили, — объявила Анна. Яков Платонович, ещё не успевший снять перчатки, остановился у двери гостиной. — Кого именно? — Последний такт. И, судя по нумерации, всю страницу вместе с ним. На пюпитре лежала старая нотная тетрадь. Завтра Мария Тимофеевна собиралась устроить небольшой домашний вечер, и Анна выбрала незнакомый вальс из семейного шкафа. Он начинался легко, словно человек решался заговорить после долгого молчания, а заканчивался посреди движения. Дальше шла только плотная обложка. Штольман наконец снял перчатки. — Полагаю, заявление можно пока не составлять. — Вы ведь сами советуете не торопиться с выводами. Он посмотрел на неё с тем выражением, которое Анна уже научилась отличать от настоящего недовольства. Потом подошёл к инструменту и попросил разрешения взять тетрадь. У корешка торчала нитка. Края страниц потемнели одинаково; следа свежего разрыва не было. — Кто доставал её последним? — Я, — отозвался Пётр Иванович из кресла. — Но в моём присутствии музыка держалась вполне прилично. — Дядюшка искал пьесу, которую можно сыграть, не занимаясь, — пояснила Анна. — Не вижу в этом преступления. Из столовой пришла Мария Тимофеевна. Узнав о пропаже, она предложила другую пьесу. Анна уже хотела возразить, когда за плечом матери мелькнула незнакомая фигура: пожилой мужчина в сером сюртуке. Он смотрел на закрытую тетрадь с досадой человека, которого никак не могут понять. «Снаружи», — услышала Анна. Она моргнула. В дверях осталась только мать с перечнем завтрашних гостей. — Анна Викторовна? — негромко спросил Штольман. Она рассказала ровно то, что видела. Яков не усмехнулся и не потянулся немедленно открывать окно. Только положил тетрадь на стол. — Снаружи чего, мы пока не знаем. — Значит, вы останетесь это выяснять? Он взглянул на часы, затем убрал их в карман. — Если вы не намерены начать с осмотра всех крыш Затонска. Анна улыбнулась и придвинула ему лампу.