Первое утро

Ичиго очнулся от холода.

Он лежал на полу лавки, на голых досках, и правую щёку покалывало от пыли. Свет был серым, как перед рассветом. Пахло деревом, остывшим чаем и чем-то горелым, что так и не выветрилось из подземелья. Он не сразу понял, где заканчивается пол и начинается его собственное тело. Просто лежал и слушал, как где-то в глубине дома тикают часы.

***

Часы. Значит, лавка.

Он медленно сел. Тело слушалось плохо, как будто его собрали заново из частей, которые не до конца подошли друг другу. Левое запястье горело. Ичиго посмотрел на него: тёмные линии, уже не кровоточащие, но глубокие, как трещины в пересохшей земле. Он сжал кулак. Пальцы сомкнулись, боль прошла от запястья к локтю и обратно. Ичиго не разжал руку. Просто держал её сжатой, пока боль не стала терпимой.

Тетрадь лежала рядом.

Он не помнил, как достал её. Не помнил, как уснул. Последнее, что оставалось в голове, — темнота подземелья, пальцы Гина по камню и пустота на месте лица сына. Всё остальное было как сон, который вспоминаешь через несколько лет: знаешь, что был, но не можешь удержать ни одной детали.

Он поднял тетрадь. Обложка потрескалась по углам, страницы пошли волнами от влаги. Ичиго открыл её на первой странице, и на него посмотрел его собственный почерк.

«Кадзуи».

Всего одно слово. Имя было написано четыре раза, в разные дни, с разным нажимом. Первый раз — ровно, почти печатно, как будто он боялся ошибиться. Второй — быстрее, с наклоном. Третий — с продавленной бумагой, так сильно он давил на ручку. Четвёртый — на самом краю страницы, мелко, будто для себя, будто шёпотом.

Ичиго провёл пальцем по буквам. Бумага была шершавой, и подушечка пальца цеплялась за микроскопические неровности, оставленные стержнем. Он вёл по каждой букве медленно, как слепой, который учится читать. Ка. Дзу. И.

Имя отзывалось. Оно было тёплым, как будто в самих знаках осталось что-то от того, кто его носил. Но стоило Ичиго поднять глаза от страницы и попытаться увидеть лицо, перед ним снова была пустота. Он помнил запах. Помнил голос. Помнил, как Кадзуи спал, раскинув руки, занимая всю кровать, оставляя ему край. Помнил, как поправлял одеяло, как убирал со лба мокрую прядь.

А лица не было.

Ичиго закрыл тетрадь. Прижал её ладонью к колену и так сидел, глядя на серый прямоугольник окна. Где-то за окном начинался день, и это было странно. День не имел права начинаться. После всего, что произошло в подземелье, мир должен был остановиться, задержать дыхание, дать ему время собрать себя обратно.

Но мир не останавливался. Часы тикали. За стеной хлопнула дверь.

— Куросаки-сан.

Голос Урахары прозвучал откуда-то слева, из-за стеллажа. Ичиго не обернулся. Он слышал, как Урахара подходит — мягкие шаги, шорох полы халата, лёгкий стук веера по ладони. Урахара всегда появлялся так: сначала звук, потом человек.

— Вы не спали, — сказал Урахара.

— Спал.

— На полу.

— Бывало хуже.

Урахара не стал спорить. Он опустился на корточки рядом с Ичиго, и в его руке появилась кружка. Тёплый пар поднялся над краем. Ичиго не взял.

— Сколько я пролежал? — спросил он.

— Часов пять. Может, шесть. — Урахара поставил кружку на пол. — Сейчас утро. Настоящее утро. Первое после.

Ичиго не ответил. Он смотрел на кружку, на то, как пар поднимается и тает, и думал, что Урахара опять всё знает. Не потому что ему сказали. Просто знает. Это всегда бесило.

— Гин, — произнёс Ичиго.

— Ушёл.

Ичиго повернул голову. Урахара смотрел на него без улыбки, и это было хуже всего. Когда Урахара не улыбался, значит, всё действительно плохо.

— Ушёл? — переспросил Ичиго. — Он был ранен.

— Был. И ушёл.

— Когда?

— До того, как вы очнулись. — Урахара поднял веер, но не раскрыл. — Рукия успела задать ему один вопрос. Второй он не стал слушать. Оставил записку и исчез.

Ичиго сжал тетрадь. Пальцы вдавились в обложку, и боль в запястье отозвалась короткой вспышкой.

— Записку, — повторил он.

— Да. Для Рангику.

Урахара произнёс это спокойно, как будто не было в этом имени ничего особенного. Ичиго посмотрел на него. Урахара не отвёл взгляд.

— Что там? — спросил Ичиго.

— Я не читал.

— Врёшь.

— Возможно. — Урахара наконец раскрыл веер, медленно, как будто хотел спрятать за ним нижнюю половину лица. — Но читать здесь нечего. Короткая записка. Без признаний.

— «Рангику. Не приходи к западным воротам. Сегодня меня там не будет». И подпись?

— И кривая лиса вместо подписи.

Ичиго молчал. Он знал Гина. Знал ту его часть, которая пряталась за улыбкой и вежливой насмешкой. Гин не написал бы «вернись ко мне» или «я всегда тебя ждал». Гин написал бы что-нибудь вроде «не ищи меня» или «не умирай раньше времени». Что-нибудь, что можно прочитать как угрозу, а можно — как просьбу. Знал, но не сказал. Ичиго смотрел на тетрадь и думал, что они с Гином похожи больше, чем ему хотелось бы.

— Разлом, — произнёс он. — Ты разобрался?

Урахара закрыл веер.

— Разлом был отложенным обломком силы Всевышнего, — сказал он. — Он сработал на вашей смешанной душе, потому что она несёт следы всех трёх типов. Квинси, синигами, Пустого. Это то, что Яхве оставил после себя. Не воля. Не замысел. Обломок.

— И что это значит?

— Что новой воли внутри вас нет. — Урахара посмотрел на него в упор. — Вы — не сосуд Яхве. Вы — человек, в которого попал осколок. Он сработал один раз, переместил ваше сознание, и всё. Он исчерпал себя.

Ичиго медленно выдохнул. Он не знал, что чувствует. Облегчение не пришло. Пришла пустота, ровная, как поверхность воды, на которую смотришь слишком долго.

— Это точно? — спросил он.

— Насколько может быть точным знание о существе, которое мы не видели вживую. — Урахара развёл руками. — Но да. Я проверял вашу духовную структуру, пока вы спали. След есть. Воли нет.

Ичиго кивнул. Просто кивнул, потому что не знал, что сказать. Он смотрел на тетрадь, на своё запястье, на кружку с остывшим чаем, и всё это было настоящим. Настоящее утро. Настоящая боль. Настоящая пустота на месте лица сына.

— Айзен? — спросил он.

— Запечатан. — Урахара поднялся, отряхнул халат. — Печати держатся. Он не выйдет сам, и его не вытащат без очень серьёзной подготовки. Вопрос Общества душ впереди.

— Впереди — это когда?

— Скоро. Им нужно понять, что произошло в Каракуре. Они узнают. Рано или поздно узнают.

Ичиго ждал продолжения. Урахара молчал. Он смотрел на окно, на серый свет, и лицо его было задумчивым, но не обеспокоенным. Как у человека, который уже прикинул все варианты и не нашёл ни одного простого.

— Ладно, — сказал Ичиго. — Разберёмся.

— Разберёмся, — согласился Урахара. — Но не сегодня.

Он наклонился, поднял кружку и ушёл, не оборачиваясь. Ичиго остался на полу с тетрадью на коленях.

Он не знал, сколько просидел так. Может, десять минут. Может, полчаса. Часы тикали, и снаружи становилось светлее, и в какой-то момент Ичиго понял, что в комнате кто-то есть.

Орихимэ стояла в дверном проёме.

Она не говорила. Просто стояла, прижав к груди какую-то коробку, и смотрела на него. Волосы её были растрёпаны, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным, как будто она уже давно проснулась и ждала, когда он заметит.

— Ты не спал, — сказала она.

— Спал.

— На полу.

Ичиго почти улыбнулся. Почти.

— Вы с Урахарой сговорились?

Орихимэ не ответила. Она подошла и села рядом с ним на пол, аккуратно, подогнув ноги. Коробку поставила между ними. От неё пахло чем-то странным, сладким и подгорелым одновременно.

— Что это? — спросил Ичиго.

— Завтрак. Я приготовила.

— Пахнет как…

— Не говори. — Орихимэ подняла руку. — Просто не говори.

Ичиго посмотрел на коробку, потом на неё. Орихимэ не смотрела в ответ. Она разглядывала его запястье, то самое, с трещинами, и лицо её было серьёзным, как у человека, который решает сложную задачу.

— Я хотел тебе кое-что сказать, — произнёс Ичиго.

Слова вышли раньше, чем он успел их остановить. Орихимэ подняла взгляд.

— О чём?

Ичиго открыл рот. И закрыл.

Он хотел рассказать ей правду. Всю. Про двенадцать лет, про дом, в котором они жили, про утро, когда Кадзуи впервые сказал «папа», про то, как она улыбалась, когда уставала. Про то, что она была его женой. Про то, что он не имеет права этого требовать.

Но слова не выходили. Они застревали где-то между тетрадью и языком, как будто сам воздух не хотел их пропускать.

— Я знал другую тебя, — сказал он наконец.

Орихимэ моргнула.

— Другую меня?

— Да. В той жизни, из которой я пришёл. Я знал тебя. Долго знал.

Он замолчал. Орихимэ ждала. Она не перебивала, не отводила взгляд, и это было хуже всего. Он не мог соврать, глядя на неё. Но и правду сказать не мог. Правда была слишком большой, слишком чужой, и она легла бы между ними, как стена, которую Орихимэ не просила строить.

— Я не имею права требовать совпадения, — сказал Ичиго. — Ты — не та она. И не обязана ею быть.

Орихимэ молчала. Потом медленно кивнула, как будто примеряла его слова на себя.

— Ты знал другую меня, — повторила она. — И тебе было с ней хорошо?

Ичиго сглотнул.

— Да.

— А со мной?

Он не ответил. Не потому, что не знал. Потому что ответ был слишком простым, и от него становилось больно.

Орихимэ не стала ждать. Она взяла коробку, открыла её и достала что-то, отдалённо напоминающее тамагояки. Яйцо было странного цвета, с вкраплениями чего-то зелёного.

— Пойдёшь сегодня в школу? — спросила она.

Вопрос прозвучал так буднично, так неожиданно после всего, что Ичиго не сразу понял, что она имеет в виду. Школа. Уроки. Перемены. Обычный день.

— Школу, — повторил он.

— Да. Дорога занимает минут двадцать. Если выйти пораньше, успеем до звонка.

Ичиго смотрел на неё. Орихимэ протягивала ему тамагояки, и в её лице не было ни жалости, ни осторожности. Только простое, спокойное ожидание.

— Ты предлагаешь начать с дороги в школу, — сказал он.

— Ну да. — Она пожала плечами, как будто это было очевидно. — Отсюда можно начать. Сегодня. А завтра посмотрим.

Ичиго взял тамагояки. Оно было тёплым и липким. Он откусил. Вкус был странным, но не отвратительным. Скорее, неожиданным.

— Съедобно? — спросила Орихимэ.

— Почти.

— Почти — это лучше, чем обычно.

— Что у тебя там зелёное?

— Секрет.

Ичиго доел. Они сидели на полу лавки, в сером утреннем свете, и было тихо. Не так, как после боя. По-другому. Как будто мир снова начал дышать, но очень осторожно.

— Мне нужно домой, — сказал Ичиго.

— Я подожду снаружи.

— Тебе не обязательно.

— Я знаю. — Орихимэ поднялась на ноги, отряхнула юбку. — Но я подожду.

Ичиго не стал спорить. Он тоже поднялся, сунул тетрадь за пазуху и пошёл к выходу.

Он вернулся в клинику через заднюю дверь. В доме было тихо, но не пусто. В воздухе висел запах вчерашнего ужина, а из гостиной доносилось бормотание телевизора. Ичиго на минуту замер в прихожей, прислушиваясь к этой тишине. Она была тёплой. Живой.

Наверху хлопнула дверь.

Ичиго поднял голову. Шаги. Быстрые, лёгкие. Он узнал их.

— Куросаки! — раздалось сверху.

Голос Рукии. Она сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и остановилась перед ним, уперев руки в бока.

— Ты где был? — спросила она.

— В лавке.

— Я знаю, что в лавке. Я просила вернуться раньше.

— Я вернулся.

— На рассвете!

Ичиго посмотрел на неё. Рукия выглядела не как человек, который всю ночь не спал. Скорее, как человек, который спал урывками и злился на весь мир за это.

— Ты пряталась в шкафу, — сказал он.

— Не твоё дело, где я пряталась.

— Значит, пряталась.

Рукия фыркнула. В руке у неё был листок бумаги, исписанный кривыми линиями. Она сунула его Ичиго под нос.

— Вот, — сказала она. — Новая схема дежурства. Я нарисовала.

Ичиго посмотрел. На листке было изображено нечто, отдалённо напоминающее план клиники. Квадраты, кружки, стрелки, какие-то закорючки по углам. В центре — фигурка с торчащими волосами, подписанная «Куросаки», и фигурка поменьше, подписанная «я».

— Это что? — спросил Ичиго.

— Дежурство. Я же сказала. Ты смотришь по ночам, я — днём. На выходных — по очереди.

— А это кто? — Ичиго ткнул в третий кружок, из которого торчали две палочки.

— Это твой отец.

— Почему он в круге?

— Потому что его зона — лестница. Он там всех атакует.

Ичиго открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Сверху раздался рёв.

— ИЧИГОООО!

Он узнал этот голос. Узнал интонацию. И тело среагировало раньше, чем мозг: Ичиго отшатнулся в сторону, и в ту же секунду мимо него, с грохотом, сбивая воздух, пронёсся Иссин. Отец летел с лестницы, как неуправляемый снаряд, в одном носке и с газетой в руке.

— Ты вернулся! — взревел Иссин, уже разворачиваясь для второго удара. — Вернулся, не предупредил, и ещё смеешь входить через заднюю дверь, как вор!

— Я не вор!

— Вор!

Иссин снова бросился на него. Ичиго ушёл влево, поскользнулся на коврике и врезался спиной в стену. Отец был уже совсем близко. Газета взлетела, как меч.

— Стоять! — рявкнула Рукия.

Она шагнула между ними и выставила вперёд листок со схемой. Иссин замер на полушаге, уставившись на бумагу.

— Это что? — спросил он.

— Схема дежурства, — ответила Рукия. — Твоя зона — лестница. Ты должен находиться на лестнице. Не слетать с неё, а находиться.

— Но Ичиго…

— Ичиго — в зоне прихожей. Я — в зоне шкафа. Всё. Не нарушай.

Иссин моргнул. Потом ещё раз. Он перевёл взгляд со схемы на Рукию, потом на Ичиго, и вдруг ухмыльнулся — широко, по-дурацки, как только он умел.

— А если я хочу обнять сына, который вернулся живым? — спросил он.

— Обнимешь на лестнице.

— На лестнице обниматься неудобно!

— Удобно, — отрезала Рукия. — Там перила.

Ичиго стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как в груди что-то медленно, очень медленно отпускает. Не смех. Ещё не смех. Но что-то тёплое, похожее на него.

— Твоя схема не работает, — раздался новый голос.

Урю. Он стоял у входа в кухню, с чашкой чая в руке и выражением лица человека, которого все разбудили и который уже смирился с этим. Очки его блестели в утреннем свете.

— Что? — Рукия обернулась.

— Схема. — Урю подошёл и, не спрашивая, взял листок. — Если зона Куросаки — прихожая, а твоя — шкаф, то между ними остаётся слепая зона. Вот здесь. — Он ткнул пальцем в промежуток между двумя квадратами. — Отец Куросаки может пройти через кухню, обойти по коридору и выйти к лестнице с другой стороны. Ты его не заметишь.

Рукия нахмурилась, глядя на схему. Ичиго видел, как в её глазах идёт борьба: с одной стороны, она не хотела соглашаться с Урю, с другой — он был прав.

— И что ты предлагаешь? — спросила она.

— Расширить твою зону до угла кухни. — Урю постучал пальцем по бумаге. — Тогда перекрытия не будет.

— Но тогда я не вижу лестницу.

— Лестницу видит отец Куросаки. Он всё равно там всё время.

— Он не дежурит! Он атакует!

— Это и есть дежурство, — сказал Урю, и в его голосе прозвучало что-то очень близкое к одобрению.

Ичиго смотрел на них. Рукия и Урю стояли над схемой, как два генерала над картой боевых действий, и спорили о мёртвых зонах. Иссин переминался с ноги на ногу у лестницы, всем своим видом показывая, что ему всё равно, лишь бы подраться. А с улицы, через приоткрытую дверь, в дом тянуло холодным утренним воздухом.

— Куросаки-кун!

Голос Орихимэ донёсся с крыльца. Ичиго обернулся. Она стояла в дверях, держа в руках ту самую коробку, и улыбалась.

— Я принесла завтрак, — сказала она. — Для всех.

— Какой завтрак? — спросил Иссин.

— Особенный. С зелёным.

— С зелёным?

— Да. Это секрет.

Иссин посмотрел на коробку с подозрением. Рукия оторвалась от схемы. Урю поправил очки. Все трое одновременно перевели взгляд на Ичиго.

— Ты будешь есть? — спросила Рукия.

— Я уже ел.

— И как?

Ичиго помедлил.

— Почти съедобно, — сказал он.

И в этот момент смех прорвался.

Он вышел неожиданно, откуда-то из живота, короткий, хриплый, как кашель. Ичиго не успел решить, можно ли смеяться. Не успел подумать, имеет ли он право. Смех просто вышел, и за ним второй, и третий, и вдруг он уже стоял, привалившись к стене, и хохотал — тихо, но неудержимо, как человек, который слишком долго держался.

Иссин ухмыльнулся. Рукия посмотрела на него с подозрением. Урю вздохнул.

— Что смешного? — спросила Рукия.

Ичиго не ответил. Он не мог. Он смеялся, и тетрадь за пазухой давила на грудь, и запястье болело, и всё это было ужасно, нелепо, неправильно и в то же время — настоящее. Такое настоящее, что от него щипало в глазах.

— Так ты идёшь в школу? — снова спросила Орихимэ.

Ичиго поднял голову. Она стояла в дверях, с коробкой в руках, и смотрела на него. Без ожидания. Без требования. Просто ждала ответа.

— Ага, — сказал он.