Глава 9

***

Улица встретила его холодом.

Ичиго перешагнул порог, придержав дверь, чтобы она не хлопнула, и остановился на крыльце. Воздух был влажным, с привкусом мокрого асфальта и прелых листьев. Небо над крышами висело низкое, серое, подсвеченное изнутри слабым утренним светом. Где-то дальше по улице тарахтел велосипед, и звук этот был таким обычным, таким до смешного мирным, что Ичиго на секунду замер, не зная, куда деть руки.

— Куросаки-кун.

Орихимэ стояла у калитки. Не у самого крыльца, а именно у калитки, как будто не решалась зайти дальше. Коробка с завтраком висела у неё в руке, обёрнутая в светлую ткань. Пальцы второй руки сжимали лямку школьной сумки.

— Ты быстро, — сказала она.

— А ты ждала.

— Ну да. Я же сказала.

Ичиго спустился с крыльца. Гравий захрустел под подошвами, и звук этот тоже был неправильным — слишком громким для утра, слишком настоящим. Он остановился в двух шагах от Орихимэ. Она смотрела на него снизу вверх, чуть склонив голову, и в её лице не было ни нетерпения, ни укора. Только то спокойное, внимательное выражение, с которым она всегда смотрела на вещи, которые не могла объяснить.

— Ты взял тетрадь? — спросила она.

Ичиго коснулся груди. Тетрадь была на месте, тёплая от тела, с чуть загнувшимся углом.

— Взял.

— Хорошо.

Она не спросила, что в ней. Не спросила, почему он держится за неё, как за спасательный круг. Просто кивнула и повернулась к калитке. Ичиго пошёл следом.

Дверь за спиной снова открылась.

— Эй! Вы куда без меня?

Рукия. Она вылетела на крыльцо, на ходу одёргивая юбку, и остановилась, уперев руки в бока. Вид у неё был такой, будто она собралась командовать парадом.

— В школу, — ответил Ичиго, не оборачиваясь.

— Я знаю, что в школу. Я иду с вами.

— Зачем?

— Затем, что я тоже учусь в этой школе. Или ты забыл?

Ичиго не забыл. Он вообще слишком много помнил, и от этого в голове стоял гул, как от проводов под напряжением. Рукия в школьной форме, с сумкой через плечо, сердитая и собранная, — это было правильно. Это было то, с чего всё началось. И в то же время — совсем не то, потому что теперь он знал, чем всё закончится.

— Идёшь, так идёшь, — сказал он.

Рукия фыркнула и сбежала по ступенькам. У калитки она поравнялась с Орихимэ, и они вместе вышли на улицу. Ичиго двинулся за ними, держась на полшага позади.

— А Урю? — спросила Орихимэ.

— Догонит, — ответил Ичиго.

— Откуда ты знаешь?

— Он не любит опаздывать.

Орихимэ покосилась на него, но ничего не сказала. Рукия, впрочем, сказала.

— Ты говоришь о нём так, будто знаешь его сто лет.

Ичиго промолчал. Улица сузилась, дома сдвинулись ближе, и впереди, за поворотом, показался первый перекрёсток. Светофор мигал жёлтым. Машин почти не было, только один грузовичок проехал, разбрызгивая лужи.

— Здесь два пути до школы, — сказал Урю.

Ичиго не вздрогнул, но что-то внутри него дёрнулось. Урю появился сбоку, бесшумно, как всегда. Он уже был в форме, с сумкой на плече, и очки его поблёскивали в сером свете.

— Два, — согласился Ичиго.

— Короткий через парк. И длинный, по набережной. — Урю поправил очки. — Через парк быстрее на семь минут.

— Значит, через парк.

— Нет.

Ичиго остановился. Рукия и Орихимэ обернулись.

— Почему нет? — спросила Рукия.

— Потому что в парке по утрам почти никого нет, — сказал Урю. — Узкие дорожки, густые кусты, плохой обзор. Если что-то случится, нам некуда будет отступать.

— Что может случиться? — спросила Орихимэ.

— Всё, что угодно. Мы только вчера запечатали капитана пятого отряда. Или вы думаете, у него не было наблюдателей?

Тишина. Ичиго смотрел на Урю и чувствовал, как внутри снова поднимается усталость. Не от Урю — от себя. От того, что он не мог сказать: да, у него были наблюдатели, и они уже, возможно, смотрят на нас, и парк — не самое плохое место, потому что худшее место — везде, где ты остановился слишком надолго.

— Урю прав, — сказал он.

Рукия удивлённо подняла бровь.

— Ты соглашаешься с ним?

— А что, нельзя?

— Можно. Просто не похоже на тебя.

— Ты меня знаешь второй день.

Рукия открыла рот, закрыла, потом тряхнула головой.

— Ладно. Идём набережной.

Они свернули налево. Улица пошла под уклон, и впереди, между домами, показалась полоса реки. Вода была серой, как небо, и гладкой, как стекло. Ичиго смотрел на неё и не видел. Он видел другое: ту же реку, только тёмную, в ночи, с чёрными провалами Пустых над водой. Видел, как Рукия стояла на мосту, прижав ладонь к груди, и как свет её силы уходил в него, в его тело, в его первый осознанный вдох синигами.

— Куросаки, — позвала Рукия.

Он моргнул.

— Ты опять выпал, — сказала она.

— Не выпал.

— Выпал. У тебя взгляд был, как у рыбы.

— У какой рыбы?

— У той, которую выбросило на берег.

Орихимэ тихо прыснула. Урю не обернулся, но Ичиго видел, как дёрнулся уголок его рта. Он не стал отвечать. Просто сунул руки в карманы и пошёл дальше, глядя на мокрый асфальт перед собой.

Набережная была пустой. Только редкие фонари, ещё не погасшие, отражались в лужах, и чайки кричали над водой. Шаги четверых звучали вразнобой: Рукия шла чётко, почти строевым шагом; Орихимэ — мягко, слегка подпрыгивая на ходу; Урю — ровно, без единого лишнего движения. Ичиго же шёл так, как ходил в теле, которое ещё не успел принять до конца: слишком осторожно, будто пол под ногами мог в любой момент треснуть.

— Кстати, — сказала Орихимэ. — Про завтрак.

— Что с ним? — спросил Урю.

— Я его с собой взяла. Ну, не весь. Часть. Чтобы в школе перекусить.

— Зачем? — Рукия нахмурилась. — В школе есть столовая.

— В столовой не бывает зелёного, — сказала Орихимэ с таким видом, будто это всё объясняло.

Рукия и Урю переглянулись. Ичиго заметил этот быстрый обмен взглядами — не враждебный, не насмешливый, а тот особенный, который возникает между людьми, столкнувшимися с чем-то, что они не могут классифицировать.

— Что именно зелёное? — спросил Урю.

— Секрет.

— Ты говорила, что это секрет. Но сейчас мы идём в школу, и там ты всё равно откроешь коробку. Так что секрет станет очевидным.

— Станет, — согласилась Орихимэ. — Но пока он ещё секрет.

Урю вздохнул. Он снял очки, протёр их краем рукава, снова надел. Ичиго знал этот жест. Он означал, что Урю смирился с очередной нелогичностью мира и решил не тратить на неё силы.

— Ладно, — сказал Урю. — В школе посмотрим.

— Ты попробуешь? — Орихимэ даже остановилась.

— Я не говорил, что попробую. Я сказал, что посмотрю.

— Это уже прогресс.

— Это не прогресс. Это дистанция.

Ичиго слушал их и чувствовал, как что-то в груди медленно, очень медленно отпускает. Не уходило совсем — оставалось, как остаётся боль в заживающей ране, — но уже не давило так, как утром. Он смотрел на них — на Орихимэ, которая улыбалась уголком рта, на Урю, который делал вид, что ему всё равно, на Рукию, которая шагала впереди, как маленький генерал, — и впервые за долгое время не пытался угадать, кто из них погибнет первым.

Он остановился.

— Что? — Рукия обернулась первой.

— Ничего. — Ичиго покачал головой. — Показалось.

— Что показалось?

— Что за нами кто-то идёт.

Рукия мгновенно напряглась. Рука её скользнула к бедру, где в гигае не было меча, но жест остался. Урю тоже остановился, но не обернулся — вместо этого он чуть склонил голову, и Ичиго знал, что он сейчас сканирует реяцу.

— Никого, — сказал Урю через паузу. — Живые. Пара человек вон там, у моста. Обычные.

— Я же говорю — показалось, — повторил Ичиго.

Но это не было «показалось». Просто то, что он почувствовал, не было реяцу. Это было ощущение на грани памяти: как бывает, когда входишь в комнату и знаешь, что здесь только что кто-то был. Он не стал объяснять. Не смог бы.

Дорога снова пошла вверх. Они миновали мост, свернули на тихую улицу, застроенную двухэтажными домами с узкими палисадниками. У одного из домов старушка поливала из шланга потрескавшийся асфальт. Вода текла в канаву, и в ней кружился жёлтый лист.

— Ичиго-кун, — позвала Орихимэ.

Он перевёл взгляд на неё. Она держала коробку перед собой, обеими руками, как держат что-то очень ценное.

— Ты позавтракал? — спросила она.

— Я же ел, — ответил Ичиго.

— Это было до того, как мы вышли. А сейчас мы уже идём. Дорога длинная.

— Ты предлагаешь есть на ходу?

— Ну, можно. Если хочешь.

— Не хочу.

— А попробовать?

Ичиго посмотрел на коробку. Ткань, в которую она была завёрнута, была в мелкий цветочек. Он помнил эту ткань. Не эту конкретно, но похожую. Орихимэ любила заворачивать еду в светлые платки, и Кадзуи всегда смеялся, когда она развязывала узел, потому что у неё это получалось слишком торжественно, как будто внутри не завтрак, а по меньшей мере сокровище.

— Ну давай, — сказал он.

Орихимэ просияла. Она быстро развязала узел, придерживая коробку локтем, и открыла крышку. Внутри лежали онигири. Три штуки. Один был обычный, с рисом, второй — с чем-то коричневым, третий — с тем самым зелёным, которое она называла секретом.

— Вот этот, — сказала Орихимэ, указывая на зелёный.

Ичиго взял. Онигири было тёплым и каким-то неправильно тяжёлым. Он поднёс его ко рту, чувствуя, как Рукия и Урю смотрят на него с одинаковым выражением: любопытство, смешанное с брезгливостью.

Он откусил.

Вкус был… странный. Нет, не странный. Вкус был зелёный. Буквально. Ичиго не знал, как объяснить это иначе: во рту стало зелено, как будто он жевал не рис, а саму идею весны. Сладко, горьковато, с привкусом травы и чего-то цитрусового. И поверх всего — отчётливый привкус подгоревшего сахара.

— Ну как? — спросила Орихимэ.

Ичиго дожевал. Проглотил. Сделал глоток воздуха, чтобы смыть послевкусие, но оно не смылось. Оно осталось, как маленький зелёный флаг, воткнутый куда-то в язык.

— Вкусно, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Орихимэ улыбнулась. Не широко, не победно, а так, как улыбаются люди, которые весь день ждали, что их труд окажется напрасным, и вдруг поняли, что нет. Ичиго увидел эту улыбку и почувствовал, как что-то внутри него сжимается.

Он знал эту улыбку.

Знал её двенадцать лет. Знал, как она появляется — сначала в глазах, потом в уголках губ, потом разливается по всему лицу, и кажется, что в комнате становится светлее. Знал, что Орихимэ так улыбалась, когда Кадзуи впервые сказал «мама». Так улыбалась, когда он, Ичиго, возвращался домой поздно и старался не шуметь, но она всё равно слышала.

— А ты попробуешь? — Орихимэ повернулась к Рукии.

Рукия отступила на шаг.

— Нет.

— Почему?

— Я не ем то, что не могу опознать.

— Это еда.

— Это зелёное.

— Зелёное — это цвет.

— Зелёное — это предупреждение.

Урю хмыкнул. Ичиго искоса глянул на него. Урю смотрел на коробку с выражением человека, который прикидывает, сколько метров нужно, чтобы отойти на безопасное расстояние.

— Исида? — Орихимэ протянула коробку к нему.

— Я воздержусь.

— Просто попробуй. Маленький кусочек.

— Я не голоден.

— Это не про голод. Это про доверие.

Урю поправил очки. Ичиго знал, что сейчас будет. Урю скажет что-нибудь сухое, колкое, и Орихимэ сделает вид, что не обиделась, и всё вернётся на круги своя. Но Урю неожиданно протянул руку.

— Один кусок, — сказал он. — И только из того, что коричневое.

— Хорошо, — Орихимэ закивала. — Коричневое — это безопасно.

— Коричневое — это не зелёное, — уточнил Урю.

Он взял онигири, осмотрел его, как сапёр осматривает снаряд, и откусил маленький кусочек. Челюсти его двигались медленно, размеренно. Ичиго видел, как лицо Урю меняется: сначала сосредоточенное, потом удивлённое, потом — едва заметно — страдальческое.

— Ну? — спросила Орихимэ.

— Это… — Урю замолчал, дожевывая. — Это нечто.

— Вкусно?

— Это нечто, — повторил он.

Орихимэ рассмеялась. Смех у неё был высокий, лёгкий, как будто кто-то рассыпал по асфальту горсть стеклянных шариков. Ичиго слышал этот смех и чувствовал, как внутри снова поднимается то самое, тёплое и тяжёлое одновременно. Он не знал, как это назвать. Может, так ощущается надежда, которую не просил.

— Ладно, — сказал он. — Идём дальше. А то опоздаем.

Они пошли. Набережная осталась позади, и начались узкие улицы, ведущие к школе. Народу прибавилось: школьники в такой же форме, как у них, выходили из переулков, пересекали дороги, смеялись, толкались. Ичиго смотрел на них и чувствовал себя старым. Не уставшим — старым. Как будто он смотрел на чужую жизнь через стекло, и стекло это было мутным от двенадцати лет, которых здесь ещё не прожили.

— Куросаки-кун, ты идёшь слишком медленно, — сказала Орихимэ.

Он ускорил шаг. Рукия шла впереди, о чём-то споря с Урю. Ичиго не вслушивался. Он смотрел на их спины — прямую спину Рукии, чуть сутуловатую Урю — и на Орихимэ рядом с собой, и думал о том, как сильно отличается эта прогулка от всего, что было в его прошлой жизни.

В прошлой жизни он шёл в школу один. Или почти один: с наушниками в ушах, с сумкой на плече, с вечным раздражением на весь мир. Потом появились Рукия, Урю, Орихимэ, и дорога стала другой. Но даже тогда между ними всегда было что-то: Пустые, вторжения, война. Всегда — угроза, всегда — спешка. А сейчас они просто шли. Четверо. Обычным утром. В обычную школу. И это было так странно, что Ичиго на мгновение почувствовал себя самозванцем, который занял чужое место в чужом кадре.

— О чём ты думаешь? — спросила Орихимэ.

— Ни о чём.

— У тебя лицо было такое, будто ты решаешь уравнение.

— Не решаю.

— А будто решаешь.

Ичиго скосил на неё взгляд. Орихимэ смотрела вперёд, но уголки её губ подрагивали, как будто она сдерживала улыбку.

— Ты всегда так на меня смотришь, — сказала она.

— Как?

— Как будто я из другого класса.

— Ты и есть из другого класса.

— Ну да. — Она пожала плечами. — Но ты смотришь не так, как на одноклассницу.

Ичиго не ответил. Он не знал, что сказать. Правда была слишком большой, а ложь — слишком мелкой, чтобы тратить на неё слова. Он просто шёл рядом и смотрел на асфальт, на белые полосы пешеходного перехода, на то, как ветер гонит по дороге скомканный фантик.

Впереди показались школьные ворота.

Они были высокие, железные, выкрашенные в тёмно-зелёный цвет. Над ними висела табличка с названием школы, и буквы блестели, мокрые от росы. У ворот уже толпились ученики, кто-то заходил, кто-то стоял, болтая с друзьями. Воздух гудел от голосов, смеха, шарканья подошв.

— Успели, — сказала Рукия, останавливаясь у входа.

— Я же говорил, что успеем, — отозвался Урю.

— Ты говорил, что набережная длиннее.

— Длиннее. Но мы шли быстрее.

— Мы шли нормально.

— Для тебя — нормально. Для обычных людей — почти бегом.

Рукия фыркнула, но спорить не стала. Орихимэ остановилась рядом с Ичиго, придерживая коробку обеими руками.

— Ну вот, — сказала она. — Пришли.

— Ага, — ответил Ичиго.

Он смотрел на ворота. На здание школы за ними, на окна, в которых уже горел свет, на флаг, обвисший в безветренном воздухе. Всё было на месте. Всё было так, как он помнил, и в то же время — так, как он не видел никогда, потому что в прошлой жизни он не останавливался, чтобы посмотреть.

— Куросаки-кун, — позвала Орихимэ.

Он обернулся. Она смотрела на него с той же мягкой, чуть вопросительной улыбкой, с которой смотрела всё утро.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что съел.

Ичиго хмыкнул.

— Это было почти съедобно.

— Почти — это уже неплохо.

— Неплохо, — согласился он.

Орихимэ рассмеялась. Тихо, коротко, и от этого смеха у Ичиго снова что-то сжалось в груди — не в переносном смысле, а по-настоящему, как будто невидимая рука сдавила рёбра. Он выдохнул, улыбнулся — кривовато, устало, но всё-таки улыбнулся — и отвернулся к воротам.

— Идём, — сказал он.

И шагнул вперёд.

***