Ночь, которую она помнит иначе

Луна висела над кварталом Учиха — круглая, белая, как прожектор над операционным столом. Сакура перелезла через ограду в том месте, где каменная кладка уступала деревянному штакетнику. Она знала этот проём. В прошлой жизни она нашла его через три года после резни, когда квартал уже стоял пустым и пыльным. Тогда она просто сидела на ступенях и смотрела на тёмные окна. Теперь окна горели. И кричали. Первый крик она услышала, ещё когда бежала через лес за восточной стеной квартала. Она узнала его. Не голос. Тембр. Так кричат, когда видят не врага, а соседа, который вдруг перестал быть соседом. Сакура прижалась к стене дома и заставила себя не бежать. Бежать — значит умереть. Дыши. Считай. Слушай. Крики доносились с севера, от центра. Там, где дом Фугаку. Там, где Итачи начал. Она не пойдёт туда. Двенадцатилетнее тело, детский резерв, никаких боевых техник выше базового уровня. Если она встанет между Итачи и его родителями, он просто обойдёт её. Она здесь за Учиха Тэцудо. В прошлой жизни она не знала его имени. Тридцать четыре года, чунін, специалист по барьерным техникам. В ночь резни он был дома, с женой и двумя дочерьми. Жена и дочери погибли первыми. Сам Тэцудо умер в коридоре, пытаясь дотянуться до оружейной. Сакура знала его адрес. Третий дом по левому переулку от восточной стены. Он умирает не в первую волну, а во вторую. У неё было время. Она побежала. Переулок был узким — два метра между стенами. Сакура двигалась по тени, перебегая от дома к дому. На втором она остановилась. Здесь тоже кричали. Женский голос, высокий, срывающийся на визг, а потом — тишина. Сакура прижалась лбом к холодному камню ограды. Закрыла глаза. Сосчитала до трёх. Дальше. Третий дом был в конце переулка. Она узнала его по флюгеру — медному петуху на крыше, который вращался на ветру. Входная дверь была открыта. Внутри пахло кровью. Гостиная была пуста. Опрокинутый столик, разбитая чашка, лужа чая на татами. На стене — тёмное пятно. Сакура прошла через гостиную в коридор. И там, на полу, в двух шагах от двери в спальню, лежал Тэцудо. Он был жив. Рана в живот — длинный косой разрез, слишком глубокий, — и в плечо. Кровь текла из обеих ран, собираясь в лужу под ним. Сакура опустилась на колени рядом с ним. Руки уже двигались сами, расстёгивая подсумок, доставая бинты. Она прижала комок марли к ране на животе и надавила. — Тихо, — сказала она. — Тихо. Не двигайтесь. Она положила ладонь поверх бинта и сосредоточилась. Зелёное свечение, концентрация на клеточном уровне. Тело двенадцатилетней Сакуры знало эту технику, но резерв был слишком мал. Она вытягивала чакру по капле, направляла в ладонь, в рану, — и чувствовала, как капли уходят в пустоту. Кровотечение замедлялось, но не останавливалось. Она стиснула зубы и потянула глубже. Каналы отозвались болью — острой, как удар током. Детские каналы не были рассчитаны на такие объёмы. Но сейчас она не могла остановиться. Если она остановится, Тэцудо умрёт. Сакура закрыла глаза и вспомнила. Во время Четвёртой войны она видела, как шиноби сжигали свои каналы. Ты просто открывал все врата разом и позволял чакре течь быстрее, чем тело могло выдержать. Это работало один раз. Потому что после этого каналы не восстанавливались. Она знала, что это значит. Больше никогда не сможет лечить. Станет бесполезной на поле боя. Но Тэцудо умирал у неё под руками. Сакура открыла глаза и разжала врата. Боль пришла сразу — как будто по каналам вместо чакры потекло расплавленное железо. Она почувствовала, как стенки каналов начинают рваться. Ткань, которую нельзя восстановить. Нервы, которые умрут через несколько секунд. Она направила всё в ладонь. Зелёное свечение вспыхнуло ярче, и она увидела, как края раны начинают сходиться. Сосуды закрывались, ткани срастались, кровотечение останавливалось. На тридцатой секунде каналы начали гореть. Она чувствовала запах собственной горелой чакры. Ещё несколько секунд — и её каналы превратятся в рубцы. Навсегда. Она не убрала руку. Потому что Тэцудо дышал. Потому что рана закрылась. А потом она услышала шаги. Сакура не обернулась. Но она подняла голову. Итачи стоял в дверном проёме гостиной. Меч в правой руке. Кровь на лезвии. Лицо — спокойное, почти умиротворённое. Он смотрел на неё. На девочку, стоящую на коленях в луже крови. На её руку, всё ещё прижатую к ране Тэцудо. На зелёное свечение, которое уже угасало. Он всё понял. Она была открыта перед ним — беззащитна, обессилена. Если он решит закончить начатое, она не сможет его остановить. Но он не двинулся с места. В его глазах было что-то, чего Сакура не ожидала. Холодное, расчётливое понимание. Как будто он только что получил ответ на вопрос, который не задавал вслух. Итачи медленно опустил меч. Остриё коснулось пола. Потом он перевёл взгляд на Тэцудо, посмотрел секунду, может, две, и развернулся. Вышел. Шаги стихли в переулке. Где-то вдалеке снова закричали. Потом крик оборвался. И тишина. Сакура осталась одна. Зелёное свечение погасло. Она попыталась вызвать его снова — и не смогла. Каналы не отвечали. Пустые, сожжённые, мёртвые. Она попробовала встать. Ноги не держали. Она оперлась на стену, подтянулась, сделала шаг — и упала на колени снова. Тэцудо застонал. Она посмотрела на него. Он приходил в себя — медленно, как пловец, всплывающий с глубины. Не помнил, что произошло. Не знал, что его семья мертва, а он жив только потому, что двенадцатилетняя девочка сожгла свои каналы ради него. Сакура не стала ему говорить. Она нашла в себе силы подняться и вышла в переулок. Луна стояла в зените. Она шла вдоль стены, переставляя ноги, как механическая кукла. На десятом шаге упала. Поднялась. Пошла дальше. Она не помнила, как добралась до ограды. Помнила только лес — тёмный, холодный, пахнущий хвоей, — и тропинку, которая вела к окраине Конохи. Утро наступило медленно. Сакура сидела на скамейке в квартале госпиталя. Она попробовала собрать чакру в ладони — просто так, для проверки, — и не смогла. Ни искры. Ни капли. Только пустота. Она сжала ладонь в кулак и встала. В вестибюле она остановилась у стойки регистрации. — Мне нужен список поступивших сегодня ночью, — сказала она. Медсестра посмотрела на неё поверх очков, потом вздохнула и подвинула журнал. — Один. Только один. Поступил около трёх ночи. Сакура посмотрела в журнал. «Учиха Тэцудо. Ранение брюшной полости. Состояние стабильное. Палата 4-В». Она закрыла журнал и пошла по коридору. Дверь в палату была приоткрыта. Тэцудо лежал на койке у окна. Он смотрел в потолок — так, как смотрят люди, которые пытаются что-то не видеть. Сакура не вошла. Она развернулась и пошла к выходу. Квартал Учиха встретил её тишиной. Пустые улицы, закрытые ставни. Лунный свет сменился солнечным. Она шла по главной улице. Прошла мимо дома Фугаку. Дверь была закрыта. Окна темны. АНБУ уже убрали всё. Она свернула в боковой переулок — тот, что вёл к дому Саске. И остановилась. Он сидел на ступенях. Маленький, двенадцатилетний, в мятой рубашке с веером на спине. Сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, и смотрел на землю. Рядом с ним, на ступеньке выше, сидел Учиха Тэцудо. Он был в больничной одежде, на плечо накинуто одеяло. Лицо серое, губы бледные. Но он сидел. Живой. Сакура застыла в тени переулка. Тэцудо положил руку на плечо Саске. Жест был неуклюжим — он сам едва держался, — но Саске не отстранился. — Твоя мать, — сказал Тэцудо. Голос был хриплым, надтреснутым. — Она была добра ко мне. Когда мою жену положили в госпиталь в прошлом году, Микото приносила нам еду. Каждый день. Саске не ответил. — И Фугаку. Он дал мне рекомендацию на чуніна. Сказал: «Учиха не бросают своих». Он замолчал. Рука на плече Саске дрогнула. — Я не знаю, почему я жив, — сказал он тихо. — Я лежал в коридоре и умирал, а потом... кто-то пришёл. Я не помню лица. Помню только зелёный свет. Саске поднял голову. Посмотрел на Тэцудо. Потом снова на землю. — Ты жив, — сказал он пустым голосом. — Да, — сказал Тэцудо. — Я жив. Саске медленно поднял руку и положил её поверх руки Тэцудо. Не убрал. Не оттолкнул. Просто положил. Сакура смотрела на них из тени переулка. Она видела, как пальцы Саске сжались на чужом запястье. Как он держался за эту руку, потому что больше держаться было не за что. В прошлой жизни у Саске не было никого. Только брат, который уничтожил клан, и пустой квартал, и ненависть, которая росла в нём, заглушая всё остальное. Теперь у него был Тэцудо. Не мать. Не отец. Всего лишь дальний родственник. Но он был жив. Он положил руку на плечо Саске и говорил о мёртвых с теплотой, с памятью, с болью. И Саске слушал. Сакура развернулась и пошла прочь. Она не вышла к ним. Не сказала ни слова. Это было не для неё — этот момент, эта тишина на ступенях разрушенного дома. Она шла по пустым улицам квартала Учиха и чувствовала, как пустота в груди становится тяжелее. Она спасла одного. Цена — её чакра. Навсегда. Но Саске сидел на ступенях не один. И этого было достаточно. Она вышла за ворота квартала. Солнце уже поднялось над крышами — утреннее, октябрьское, нежаркое. Деревня просыпалась, и большинство её жителей ещё не знали, что сегодня ночью клан Учиха перестал существовать. Сакура сжала кулак в кармане плаща. Она доказала, что менять можно. И узнала, чего это стоит.