Тот, кто считает

Она свернула в проулок, и тишина сгустилась. Фонарь здесь не горел — разбитое стекло хрустнуло под сандалией, и звук вышел слишком громким. Сакура остановилась. Не от неожиданности. От узнавания. Он стоял в десяти шагах, там, где тень от соседнего дома наползала на стену. АНБУ-шная форма без маски. Лицо спокойное, как у человека, который пришёл на встречу, назначенную неделю назад. Итачи не двигался. Просто ждал, когда она его заметит. Сакура не стала делать вид, что удивлена. Он бы не купился. Вместо этого она медленно перевела дыхание — ровно, диафрагмой, как учили в госпитале, когда нужно было успокоить руки перед сложным швом, — и встретила его взгляд. Молчание длилось три удара сердца. Может, четыре. — Не холодно гулять одной? Голос у него был именно таким, каким она его запомнила по прошлой жизни: тихим, без угрозы. Почти заботливым. Почти. — Я недалеко живу, — ответила она. Итачи чуть наклонил голову. Жест был лёгким, почти незаметным, но Сакура знала: он оценивает. Сравнивает то, что видит сейчас, с тем, что ожидал увидеть. — Я заметил тебя сегодня в архиве, — сказал он. — Ты была с Какаши-саном. Она не спросила, что он делал в архиве. АНБУ имеет доступ куда угодно. Вместо этого она ответила ровно, как на уроке: — Сенсей помогал мне найти материалы по истории Конохи. Для общего развития. Итачи улыбнулся. Не губами — где-то в глубине глаз, в том, как чуть расслабились мышцы вокруг них. Сакура помнила эту улыбку. Она видела её раньше, в другой жизни, когда Итачи смотрел на брата и говорил что-то, что должно было звучать как насмешка, но было совсем другим. — Похвальное стремление, — сказал он. — История Конохи... интересная тема. Он не спросил, какие именно материалы. Не спросил, почему она, двенадцатилетняя генина без клана и без особых талантов, копается в документах, которые обычно интересуют аналитиков дзёнин-уровня. Он уже знал ответ — или думал, что знает. Сакура смотрела на него и пыталась считать то, что лежало под словами. Итачи здесь не случайно. Он не патрулирует этот район — квартал Харуно слишком далеко от квартала Учиха и от административных зданий. Он ждал её. Знал маршрут. Знал время. Знал, что она возвращается от ворот Учиха. От этой мысли внутри всё сжалось. Но она удержала лицо. Ничего не дрогнуло — ни веко, ни уголок рта. Она слишком долго тренировалась держать невозмутимость перед пациентами, которым нельзя показывать страх. — Время летит быстро, — произнёс Итачи. Он не двинулся с места, но что-то в его позе изменилось: стал чуть прямее, чуть собраннее. — Иногда кажется, что некоторые решения принимаются раньше, чем мы успеваем их осознать. Пауза. Он дал ей эту паузу — короткую, как вдох перед погружением. — А иногда, — продолжил он, глядя ей в глаза, — кажется, что кто-то знает о решении ещё до того, как оно принято. Сакура не отвела взгляд. Это было трудно — не отвести. Глаза у Итачи были тёмные, глубокие, и в них читалось что-то, чего она не могла расшифровать до конца. Не угроза. Не любопытство. Скорее — расчёт, холодный и точный. Он проверял её. Подбирался к краю того, что можно сказать, не нарушая присяги, и смотрел, как она отреагирует. — Я не знаю, о чём вы говорите, Итачи-сан, — сказала она. И это было правдой. Она действительно не знала — не знала точно, — что именно ему известно. Знала только, что он подозревает. И что этого достаточно. — Конечно, — ответил он. И снова эта улыбка — едва заметная, как тень облака. — Я, должно быть, слишком много думаю вслух. Привычка. Он не верил ей. И она знала, что он не верит. И он знал, что она знает. Разговор шёл по кругу, но каждый круг сужался, как воронка, и где-то внизу этой воронки лежала точка, в которую им обоим предстояло упасть. Сакура чувствовала, как холод вечернего воздуха забирается под плащ. Октябрь в Конохе был ветреным, и сейчас ветер как раз поднялся — зашумел в кронах деревьев за кварталом, принёс запах сухой листвы и дыма откуда-то издалека. Она не поёжилась. Просто стояла и ждала. Итачи перевёл взгляд на небо. Луна ещё не взошла, но небо на востоке уже светлело — там, за крышами, она готовилась показаться. — Говорят, полная луна — хорошее время для решений, — сказал он. Голос стал тише, почти задумчивым. — Особенно для тех, кто долго ждал. Он снова посмотрел на неё. На этот раз — прямо, без улыбки, без намёка на игру. Так смотрят на человека, которому только что передали сообщение и ждут, расшифрует ли он его. Сакура расшифровала. Полная луна. Четыре недели. Может, три с половиной — она не помнила точную дату, помнила только, что это случилось в ночь, когда луна была круглой и яркой, как прожектор. В ту ночь она спала дома, в своей постели, и проснулась от того, что Наруто колотил в дверь. «Сакура-чан! Сакура-чан, там... там Саске...» Она знала, что будет дальше. Знала уже тогда, в прошлой жизни, когда прочитала отчёт о резне. И сейчас, стоя в тёмном проулке напротив Итачи, она знала это снова — с той ясностью, от которой немеют пальцы. Он дал ей срок. Не сказал ни слова о том, что произойдёт. Не назвал дату. Не упомянул клан. Но он дал ей срок — и это было больше, чем она могла рассчитывать. — Спасибо за совет, Итачи-сан, — сказала она. Голос не дрогнул. Почти. — Я запомню. Он медленно кивнул. Потом повернулся — движение было плавным, как у воды, обтекающей камень, — и сделал шаг в тень. — Береги себя, Сакура-чан, — сказал он, не оборачиваясь. — Время летит быстро. И ушёл. Не исчез в клубе дыма, не растворился в воздухе — просто шагнул за угол и перестал быть. Только ветер шевелил пыль на том месте, где он только что стоял. Сакура осталась одна. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не той, что до разговора. В той тишине было ожидание. В этой — отсчёт. Три с половиной недели. Она подняла голову. Луна уже показалась над крышами — пока ещё не полная, с тонкой тенью на левом краю. Но тень таяла с каждым часом. Через несколько дней диск станет идеально круглым. А потом начнёт убывать. Итачи сказал «полная луна». Не «следующая полная луна». Просто — полная луна. Это могло означать и эту, и следующую. Но Сакура знала: он имел в виду ближайшую. Ту, что наступит через три дня. Или нет. Может быть, он дал ей больше времени — месяц, до следующего полнолуния. Может быть, он даже не был уверен, что резня вообще случится. Может быть, приказ ещё не отдан, и Итачи сам не знает, когда наступит точка невозврата. Но он знал, что она ждёт. Знал, что она готовится к чему-то. Знал, что она ищет информацию о клане Учиха в архиве, что она была у ворот квартала, что она говорила с Саске. Он сложил эти куски вместе и получил картину, которая не укладывалась в привычные рамки. Двенадцатилетняя девочка не должна интересоваться патрулями и внутренними записками совета. Не должна знать, что в квартале Учиха что-то не так. Не должна смотреть на него — на Итачи — так, как будто видит не просто старшего брата одноклассника, а кого-то ещё. И он пришёл проверить. Она медленно выдохнула. Воздух вышел белым паром — она только сейчас заметила, как похолодало. Что он увидел? Что она не удивилась, когда заметила его в проулке. Что она не стала отрицать свой интерес к архиву, но и не объяснила его. Что она выслушала его слова о времени и решениях и не задала ни одного вопроса. Что она поняла намёк на полную луну — поняла сразу, без уточнений, — и что её «спасибо за совет» было ответом не ребёнка, а кого-то, кто умеет читать шифры. Он увидел достаточно. Но он ушёл. Он не попытался остановить её, не применил гендзюцу, не потребовал объяснений. Просто ушёл, оставив ей предупреждение — и время. Итачи не был её врагом. Он никогда им не был — даже в прошлой жизни, когда она ненавидела его вместе со всеми, когда она готова была убить его за то, что он сделал с Саске. Потом, годы спустя, она узнала правду. Узнала о приказе, о Данзо, о выборе между кланом и деревней. Узнала, что Итачи заплатил за этот выбор цену, которую никто не должен платить. Но сейчас — сейчас она не могла положиться на это знание. Потому что сейчас всё было иначе. Сейчас Итачи ещё не сделал свой выбор. Сейчас он стоял на той же развилке, что и она, — и пытался понять, можно ли ей доверять. Она не знала, можно ли доверять ему. Они оба были заперты в собственных секретах. Она не могла сказать ему, что знает будущее. Он не мог сказать ей, что получил приказ — или ещё не получил. Они разговаривали на языке намёков, и каждый намёк мог быть ловушкой. Но он дал ей срок. Сакура сжала кулаки в карманах плаща. Холод пробрался под одежду, коснулся кожи, но она не обратила внимания. Её мысли неслись вперёд, перебирая варианты, как карточки в библиотечном каталоге. Три недели. Может, четыре. Что она может сделать за это время? Поговорить с Какаши — по-настоящему, без недомолвок. Он уже подозревает, он запрашивал те же дела в архиве, он видел её руки. Если она расскажет ему часть правды — не всю, но достаточно, — он может помочь. Или может сдать её совету. Она не знала. Поговорить с Саске — но что она ему скажет? «Твой брат убьёт весь твой клан, и я знаю это, потому что уже жила однажды»? Он не поверит. Он решит, что она сошла с ума. Или, что хуже, пойдёт к Итачи с вопросами — и тогда всё станет ещё опаснее. Пойти к Хокаге? Третьему она могла бы доверять — в прошлой жизни он был мудрым и справедливым. Но сейчас он уже стар, и совет старейшин давит на него, и Данзо плетёт свои сети за его спиной. Если она придёт к Хокаге и расскажет о резне, он спросит, откуда она знает. И что она ответит? Ничего. Она не может ответить ничего, что не разрушит всё. Она застряла. У неё было знание, но не было силы. У неё было предупреждение, но не было доказательств. У неё было три недели — и ни одного союзника, которому она могла бы довериться до конца. Сакура подняла голову и посмотрела на луну. Диск висел над крышами — холодный, почти полный. Тень на левом краю уже истончилась, стала едва заметной. Через три дня она исчезнет совсем. Это полнолуние — или следующее. Она не знала. Но она знала, что не может ждать и гадать. Завтра в шесть утра она будет на полигоне с Саске. Послезавтра — снова в архиве. Она продолжит собирать информацию, продолжит искать тех, кто может знать, продолжит выстраивать план — кусочек за кусочком, как мозаику, в которой не хватает половины деталей. Итачи дал ей шанс. Маленький. Опасный. Такой, который может оказаться ловушкой — или единственной нитью, ведущей к спасению. Она не знала, что с ним делать. Но она знала, что не имеет права его упустить. Сакура развернулась и пошла к дому. Ветер толкал в спину, гнал по улице сухие листья. Где-то далеко, в квартале Учиха, горели окна. Там жили люди, которые не знали, что их время на исходе. Там жил Итачи, который только что сказал ей больше, чем имел право сказать. И там жил Саске, который завтра в шесть утра будет ждать её на полигоне. Она ускорила шаг. До полнолуния оставалось три дня. Или месяц. Она узнает это завтра — когда пересчитает даты, когда найдёт в архиве отчёты за прошлые годы, когда сопоставит фазы луны с тем, что помнит. А пока — она шла домой, сжимая в кармане кулак, и думала о том, что цена, которую назвал Итачи, может оказаться выше, чем она готова заплатить.