Слова

Радио на кухне хрипело уже час — старая «Спидола», которую Баки купил на барахолке за гроши, ловила только две станции, и обе на румынском. Стив не понимал ни слова, но голос диктора стал частью вечера. Он сидел за столом, чистил сливы. Миска была уже наполовину полна, когда Баки вошёл с кружкой чая в правой руке. Он сел напротив. Левая рука в перчатке легла на колено. Стив подвинул миску ближе, и Баки взял одну сливу, надкусил. Радио затрещало помехами. Диктор перечислял что-то длинное, с цифрами. Стив смотрел на Баки, который жевал сливу и глядел в тетрадь, раскрытую на чистой странице. А потом диктор сказал: «… nouă… soldat…» Баки застыл. Сливовый сок потёк по подбородку, а он этого не заметил. Зрачки расширились, заполнили радужку — и взгляд стал пустым, стеклянным. Металлическая рука сжалась в кулак. Пластины протеза скрипнули, перчатка натянулась. Стив поднялся медленно, без резких движений. — Баки. Никакой реакции. Кружка выпала из правой руки, чай расплескался по столу, залил тетрадь. Баки поднялся — не как человек, а как механизм, рывком. Стул отлетел назад и ударился о стену. Стив шагнул в сторону, открывая пространство между столом и окном. — Баки, это я. Стив. Баки не слышал. Его правая рука взлетела — пальцы сжались в кулак неестественно быстро. Удар пошёл снизу, в челюсть, без замаха. Коротко, экономно, на поражение. Стив уклонился. Кулак прошёл в сантиметре от скулы. — Баки. Второй удар — прямой, в грудь. Стив сместился вправо, но пропустил. Костяшки врезались в ключицу. Боль пришла сразу, горячая и тупая, но он не отступил. Не поднял рук. Баки пошёл вперёд. Он двигался странно — не как человек, который дерётся, а как машина, выполняющая протокол. Правая рука работала одна, левая висела плетью, но каждый удар был точным и страшным. Стив уклонялся, принимал на плечи, на рёбра, но не бил в ответ. Третий удар — в челюсть, на этот раз достиг цели. Голова дёрнулась назад, во рту стало солоно. Стив почувствовал, как лопается губа, как кровь течёт по подбородку. — Баки. Посмотри на меня. Баки не смотрел. Он снова замахнулся — и вдруг замер. Кулак дрожал в воздухе, в сантиметре от лица Стива. Глаза Баки моргнули — раз, другой. Пустота в зрачках треснула, и за ней проступило что-то живое. Ужас. Он отшатнулся. Сделал шаг назад, потом ещё один. Посмотрел на свою правую руку — всё ещё сжатую в кулак, с разбитыми костяшками. Потом на левую — металлическую, которая так и не включилась в бой. Потом на Стива. Стив стоял, привалившись плечом к стене. Кровь текла из разбитой губы, капала на футболку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Баки. — Всё. Закончилось. Баки не ответил. Он смотрел на кровь — на футболке Стива, на его подбородке, на полу. Потом перевёл взгляд на свои руки. Правая дрожала. — Я… Он не закончил. — Ты ничего не сделал, — сказал Стив. — Пара синяков. Баки покачал головой. Он попятился к столу, наткнулся на опрокинутый стул, поднял его автоматически и поставил на место. Потом увидел тетрадь. Чай уже впитался в страницы, буквы расплылись. Он закрыл тетрадь, положил сверху ладонь и замер. Стив не двигался. Он знал: сейчас нельзя подходить. Нельзя утешать, нельзя касаться, нельзя говорить «всё в порядке». Потому что ничего не в порядке. Радио на кухне продолжало хрипеть. Стив медленно прошёл на кухню и выключил приёмник. Тишина ударила по ушам. Когда он вернулся в комнату, Баки стоял у окна. Спиной к нему, плечи подняты, позвоночник прямой. Он смотрел на улицу — но Стив знал, что он ничего не видит. — Это было кодовое слово, — сказал Баки. Голос звучал глухо. — Одно из них. Я слышал его и… перестал быть. — Ты не перестал. Ты на секунду потерял контроль. Это разные вещи. Баки повернулся. Лицо у него было серое, глаза сухие, но взгляд — как у человека, который только что проснулся от кошмара. — Я тебя ударил. — Я не дал сдачи, — сказал Стив. — Это был мой выбор. — Твой выбор — подставляться, пока я тебя убиваю? — Ты меня не убил. — В этот раз. Они замолчали. Сливовый сок на столе подсыхал, становился липким. Косточка от надкушенной сливы лежала на полу. Баки провёл ладонью по лицу — устало, с нажимом. — Я не могу здесь оставаться. Стив почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Холодная, тугая пустота в районе солнечного сплетения. — Можешь. — Нет. — Баки покачал головой. — Я не знаю, что ещё там записано. Может, завтра по радио скажут другое слово — и я тебя прикончу. Это может случиться в любой момент. — Значит, мы будем готовы. — Мы? — Баки посмотрел на него. В глазах была горечь. — Ты не понимаешь. Это не лечится. Это во мне навсегда. — Я знаю. — Тогда ты должен понимать, почему я должен уйти. Стив ничего не сказал. Он смотрел, как Баки отворачивается от окна, проходит в прихожую — быстро, целенаправленно. Рюкзак лежал у двери. Всегда. Баки наклонился, расстегнул молнию, начал запихивать вещи. Движения были резкие, дёрганые. Тетради со стола — все четыре, стопкой. Ручка. Запасная футболка. Нож в чехле. Деньги. Мыло в бумажной обёртке. Стив стоял в дверях комнаты и смотрел. Он знал: если сейчас сказать «не уходи» — Баки уйдёт быстрее. Если попытаться удержать силой — он вырвется. Поэтому он просто стоял. Баки затянул молнию, вскинул рюкзак на плечо. Прошёл в прихожую. Ботинки стояли у стены — он сунул ноги в них, не развязывая шнурков. Правая рука легла на дверную ручку. И замерла. Стив видел его спину — напряжённую, сведённые лопатки. Видел, как побелели костяшки на ручке. Видел, как Баки опустил голову и задышал часто, с присвистом. Он не открывал дверь. Стив оттолкнулся от дверного косяка и сделал шаг. Потом ещё один. Половица скрипнула — Баки вздрогнул, но не обернулся. Стив подошёл вплотную. Он чувствовал запах — мыло, машинное масло, тот самый чай, который Баки так и не допил. Видел, как дрожит правая рука на дверной ручке. Он накрыл её своей ладонью. Пальцы Баки были ледяные. Стив сжал их — не сильно, но достаточно, чтобы тот не мог отдёрнуть руку. — Ты никуда не пойдёшь. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел. Но он не стал его смягчать. Баки замер. Потом медленно повернул голову. — Отпусти. — Нет. — Стив… — Хватит. Слово упало, как камень в воду. Баки замолчал. Стив видел его лицо в профиль — заострившееся, бледное, с тёмными кругами под глазами. — Ты думаешь, я не знал? — сказал Стив. — Думаешь, я не понимал, что это может случиться? Я знал с самого начала. Знал, что кодовые слова всё ещё работают. Знал, что ты можешь сорваться. Знал — и всё равно искал тебя четырнадцать месяцев. Всё равно остался. — Ты не понимаешь, — сказал Баки. Голос был тихий, но в нём звенело что-то отчаянное. — Я мог убить тебя. Прямо сейчас. На этой кухне. — Но не убил. — В этот раз. — И в следующий не убьёшь. — Откуда ты знаешь? Стив развернул его — не резко, но твёрдо, взяв за плечи. Баки дёрнулся, но Стив держал. — Потому что ты остановился, — сказал он. — Ты услышал кодовое слово, ты потерял контроль, ты ударил меня — и ты остановился. Сам. Без посторонней помощи, без приказа. Ты остановился, Баки. Баки смотрел на него. Зрачки были нормальные — серо-голубые, живые. В них плескалось столько всего, что Стив не мог разобрать. — Этого недостаточно, — сказал Баки. — Достаточно. Для меня — достаточно. Они стояли в прихожей. Рюкзак сполз с плеча Баки и упал на пол. Дверная ручка всё ещё была в сантиметре от его пальцев, но он не тянулся к ней. — Я не могу обещать, что это не повторится, — сказал Баки. — Я не прошу обещаний. — Тогда чего ты хочешь? Стив выдохнул. Вопрос повис в воздухе. — Я хочу, чтобы ты перестал бежать, — сказал Стив. — Не от меня. От себя. Ты не чудовище, Баки. Ты человек, которому в голову вбили программу. И эта программа дала сбой сегодня. Ты дал сбой — в правильную сторону. — Один сбой ничего не значит. — Значит всё. Баки закрыл глаза. Ресницы дрожали. Стив отпустил его плечи, но не отошёл. — Ты идиот, — сказал Баки. Без злости. — Знаю. — У тебя губа разбита. — Заживёт. Баки открыл глаза. Посмотрел на Стива — долго, изучающе. Потом поднял правую руку, коснулся пальцами его подбородка — там, где кровь уже начала подсыхать, — и провёл по краю раны. Легко, почти невесомо. — Я даже не помню, как бил. — Я помню. Ты бил только правой. Левая не включилась. Баки опустил руку. Посмотрел на свой протез — пластины всё ещё были чуть разведены, но кулак разжался. Он пошевелил пальцами. — Если бы она включилась, я бы тебя убил. — Но она не включилась. Баки покачал головой. Но в этом движении не было того отчаяния, что несколько минут назад. Только усталость. Он наклонился, поднял рюкзак. Стив напрягся, но Баки просто отставил его к стене. Потом стянул ботинки с ног, поставил ровно. Распрямился, потёр лицо. — Чай остыл, — сказал он. — Сделаю новый. — Я разлил его на тетрадь. — Высушим. Баки хмыкнул — коротко, без веселья, но это был не тот смех, что раньше. Просто признание, что жизнь продолжается. Он прошёл обратно в комнату. Сел на стул и уставился на мокрую тетрадь. Стив прошёл на кухню, включил чайник. Вода зашумела. Он смотрел на газовое пламя и думал о том, что сегодня он впервые сказал «хватит». Впервые не дал Баки уйти. И это сработало. Не потому что он был сильнее. А потому что Баки, в глубине души, не хотел уходить. Он хотел, чтобы его остановили. Чайник засвистел. Стив заварил чай — чёрный, без сахара, как любил Баки, — и отнёс кружки в комнату. Одну поставил перед Баки, вторую себе. Баки взял кружку обеими руками — правой и левой, металлической. Пластины протеза чуть звякнули о фаянс. Он сделал глоток, поморщился, но не отставил. — Я не знаю, сколько ещё таких срывов будет, — сказал он. — Может, десятки. — Значит, пройдём через десятки. — Ты не можешь каждый раз подставляться. — Это не стратегия, — согласился Стив. — Это выбор. Баки посмотрел на него поверх кружки. Пар от чая поднимался к лицу, оседал на ресницах. — Ты всегда был упрямым, — сказал он. — Даже когда весил сорок килограммов. Ты никогда не отступал. Стив моргнул. — Ты помнишь? Баки замер. Потом медленно опустил кружку на стол. — Да, — сказал он. — Помню. Это было не новое воспоминание — не яркая вспышка. Просто факт, который всегда был где-то на дне, а теперь всплыл. Стив ничего не сказал. Просто кивнул. Они пили чай молча. Ночь за окном сгустилась окончательно. Рынок давно закрылся, фонари горели тускло. Баки допил чай, поставил кружку на стол. Посмотрел на тетради. — Надо будет переписать, — сказал он. — То, что размылось. — Завтра. — Завтра. Баки поднялся. Подошёл к матрасу, сел, стянул футболку через голову. Лёг, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Стив остался за столом. Он смотрел на Баки — на его лицо, осунувшееся и бледное, на правую руку, которая лежала поверх одеяла, расслабленная. Он не пошёл к матрасу. Не сегодня. Сегодня было слишком много. Он снял ботинки, поставил их у стены. Лёг на пол, подложил под голову согнутую руку и уставился в потолок. — Стив. Голос из темноты. Тихий, почти шёпотом. — Да. — Ты правда думаешь, что я остановился сам? Стив помолчал. Потом сказал: — Да. — А если нет? Если это случайность? — Тогда мы разберёмся с этим в следующий раз. Баки не ответил. Но дыхание его стало ровнее. Стив лежал и смотрел в потолок. Губа саднила, ключица болела, но это было неважно. Важно было то, что Баки не ушёл. Что рюкзак стоит у стены. Что завтра они будут сушить тетрадь. Что кодовые слова всё ещё работают — но что-то ещё, более сильное, тоже работает. Что-то, что заставило Баки опустить кулак в сантиметре от его лица. Стив не знал, как это назвать. Не хотел называть. Боялся, что слово окажется слишком тяжёлым для этой комнаты, для этого вечера, для человека, который только что едва не убил его и теперь спит в трёх шагах. Но он знал, что останется здесь. Завтра. Послезавтра. Через месяц. Сколько бы ни потребовалось. Потому что Баки остановился. Сам. И это меняло всё.