Сливы

Рынок начинался прямо под окнами — четыре ряда палаток, накрытых выцветшими тентами, и гул, который просыпался раньше самого солнца. Стив спускался по лестнице, перешагивая через трещины в ступеньках, и слушал, как нарастает шум: голоса, стук ящиков, чей-то смех, ругань на румынском, которого он почти не понимал. Почти. Продавец в третьем ряду уже заметил его и поднял руку. Крупный мужик с седыми усами и руками, похожими на корни дерева, он торговал фруктами с деревянного прилавка, сбитого из старых досок. Сливы лежали горкой — тёмно-синие, почти чёрные, с матовым налётом, какие бывают только в конце лета. — Domnule America, — сказал продавец и улыбнулся. Зубы у него были жёлтые, но улыбка настоящая. — Tot aceleași? Те же, что вчера. Стив кивнул и показал на пальцах: полкило. Продавец хмыкнул, взял бумажный пакет и начал отбирать сливы — не глядя, привычным движением, но каждая ложилась в пакет аккуратно, будто он выбирал. — Вчера вы не торговались, — сказал он, переходя на английский с сильным акцентом. — Сегодня тоже не будете? — Нет. — Зря. Я бы скинул. Вы постоянный покупатель. Стив покачал головой и полез в карман за мелочью. Продавец вздохнул, завязал пакет и протянул через прилавок. Пальцы у него были в мелких трещинах, с тёмными полосками под ногтями — земля или фруктовый сок, не отмоешь. — Он их ест? — спросил продавец. Стив замер с пакетом в руке. — Кто? — Ваш друг. Вы вчера говорили — не себе берёте. Сегодня опять. Значит, ест. Стив не помнил, чтобы говорил хоть слово о Баки. Может, продавец сам додумал. Может, просто видел, как один человек покупает слишком много слив для одного. В любом случае, врать было незачем. — Ест. — Хорошо. Сливы хорошие. Сладкие. Стив отдал деньги, взял пакет и пошёл обратно. Пакет был тёплый от солнца, сливы пахли густо и сладко, пробивая даже запах рынка — рыбу, специи, горячий асфальт. Он переложил пакет в левую руку и ускорил шаг. Подъезд встретил его прохладой и темнотой. На втором этаже лаяла собака, на третьем радио орало что-то бодрое. Стив поднимался, считая ступеньки — привычка, оставшаяся с тех времён, когда одышка не давала пройти и трёх пролётов. Сейчас он мог бы взбежать, не заметив, но не хотел. Медленный подъём давал время подумать. Продавец узнал его на третий день. Стив не знал, радоваться этому или беспокоиться. С одной стороны, рынок под боком — удобно. С другой — чем дольше они здесь, тем больше людей запоминают его лицо. Лицо, которое до сих пор висело в новостях каждые пару месяцев. Но Баки сказал — эта квартира безопасная. Стив решил верить. Дверь сорок шестой квартиры была не заперта. Ручка поддалась легко, без скрипа — Баки смазал петли на прошлой неделе, молча, ни слова не сказав. Просто вышел в прихожую с маслёнкой, и через десять минут дверь перестала скрипеть. Стив вошёл, снял ботинки, поставил их носками к стене. Рядом стояли ботинки Баки — те же, стоптанные, что и в первый день. Стив заметил, что они стоят ровно, под тем же углом, что и его. Не специально — просто привычка. В квартире было тихо. Солнце било в окно кухни, рисовало на полу жёлтые квадраты. Пылинки висели в воздухе, не двигаясь. Стив прошёл на кухню, поставил пакет на стол, включил воду. Сливы нужно было мыть — продавец, может, и хороший мужик, но руки у него точно не стерильные. Холодная вода текла по пальцам. Стив выкладывал сливы в миску одну за другой, обтирая каждую. Кожица была гладкая, тугая, под ней угадывалась мягкая середина. Он вспомнил, как вчера Баки взял сливу с этой же миски — первую за ужином, и съел молча, не глядя, но потом потянулся за второй. И за третьей. Стив тогда ничего не сказал. Просто запомнил. Он выключил воду, взял миску и пошёл в комнату. Баки сидел у окна. Стул был развёрнут боком, чтобы видеть и дверь, и улицу — старая привычка, которая никуда не делась. На коленях у него лежала серая тетрадь, раскрытая где-то посередине. Он не писал — просто держал ручку в правой руке и смотрел на страницу, будто ждал, что слова появятся сами. Стив поставил миску на стол. Тарелка звякнула о дерево. Баки поднял голову — на секунду, не дольше, — и снова опустил взгляд. Но тетрадь закрыл. Отложил на край стола, ровно, уголок к уголку, и ручку положил сверху. Стив сел на стул напротив. Между ними был только стол — старый, с вытертой столешницей, где кто-то до них прожёг круглую отметину. Миска со сливами стояла ровно посередине. Запах свежих фруктов поплыл по комнате, густой и сладкий, перебивая всё остальное — пыль, старые обои, машинное масло от протеза. Баки потянулся к миске. Взял одну сливу, повертел в пальцах. Кожица блестела, влажная после мытья, тёмная, почти чёрная, с синим отливом там, где падал свет из окна. Он смотрел на неё слишком долго — не как на еду, а как на что-то, что нужно узнать. Стив замер. Он знал это выражение лица. Баки не просто разглядывал сливу — он где-то внутри себя перебирал обрывки, складывал, как мозаику, и ждал, сложится или нет. Стив молчал. Он давно научился не мешать. — В Бруклине был рынок. Голос прозвучал неожиданно. Баки сказал это тихо, почти в сторону, будто обращаясь не к Стиву, а к сливе в своей руке. Стив не двигался. — Там торговали такими же, — продолжал Баки. — Маленький рынок, три ряда. Старик-итальянец держал фруктовую палатку. Мама покупала у него сливы по пятницам. Он замолчал. Покрутил сливу ещё раз. Стив смотрел на его пальцы — правую руку, живую, с коротко обрезанными ногтями и мозолью от ручки на среднем пальце. Левая лежала на колене, неподвижная, в перчатке. — По пятницам, — повторил Баки. — Она возвращалась с работы, заходила на рынок и приносила сливы. Мы ели их вечером, после ужина. Стив не дышал. Это было настоящее воспоминание. Не запах, не смутное ощущение — конкретный день, конкретный человек, конкретное действие. Мама. Пятница. Рынок. Баки никогда не говорил о ней. Ни разу за все эти недели. — Она насыпала их в синюю миску, — сказал Баки, и теперь его голос звучал иначе — мягче, медленнее, будто он пробовал каждое слово на вкус. — Миска была с отбитым краем. Она всегда ставила её отбитой стороной к стене, чтобы не порезаться. Стив знал эту миску. Знал кухню Барнсов, знал миссис Барнс, знал, как она улыбалась, когда он заходил к ним вечером. Знал всё это целиком, полностью, до мельчайших деталей — и молчал, потому что сейчас было важно только то, что говорит Баки. — Я не помню её лица, — сказал Баки, и что-то в его голосе дрогнуло. — Но помню эту миску. Синяя. С трещиной. Он поднёс сливу ко рту и откусил. Сок брызнул — капля упала на стол, тёмная, почти чёрная на вытертом дереве. Баки прожевал и вдруг усмехнулся. — Ты их тогда терпеть не мог. Стив моргнул. — Что? — Сливы. Говорил, что они кислые. Мама тебе их резала и сахаром посыпала, чтобы ты хоть одну съел. Баки смотрел на него. Не в сторону, не в окно, не в тетрадь — прямо. Взгляд был спокойный, даже слегка насмешливый, будто он проверял, помнит ли Стив то же самое. Стив помнил. Помнил, как сидел за столом Барнсов, как миссис Барнс ставила перед ним тарелку с нарезанными сливами, присыпанными сахаром, и говорила: «Стивен, ты ешь, тебе нужны витамины». Помнил, как Баки ржал над ним, потому что Стив морщился от каждого куска, но всё равно ел, потому что отказаться было нельзя. — Помню, — сказал Стив. — Ты ещё говорил, что я как ребёнок. — Ты и был ребёнком. Мы оба были. Баки откусил ещё. Сок потёк по пальцам, он слизнул его — быстро, машинально, — и снова усмехнулся. — Она была права. Сливы хорошие. Стив не знал, что ответить. Он взял сливу из миски, просто чтобы чем-то занять руки. Откусил. Сладкая. Продавец не обманул. Они сидели молча и ели. Слив было много — штук десять, не меньше. Баки брал одну за другой, не спеша, и Стив вдруг понял, что впервые за долгое время видит его за едой не потому, что нужно поесть, а потому что вкусно. Это было важно. Важнее, чем любое воспоминание. Потому что человек, который ест ради удовольствия, — это человек, который хоть немного, но хочет жить. Стив доел свою сливу, вытер пальцы о джинсы. Косточка осталась лежать на столе — маленькая, коричневая, в остатках мякоти. Он собрал косточки с обеих сторон, сложил горкой на краю миски. Баки смотрел на его руки. — Ты всегда так делал. — Что? — Убирал за всеми. Даже за мной. Я оставлял косточки на тарелке, а ты их собирал. Стив замер. Он не помнил, чтобы сознательно делал это тогда, в сороковых. Но сейчас — да, он собрал косточки в кучку, потому что так было аккуратнее. Привычка. Автоматизм. — Не помню, — сказал он честно. — А я помню. Баки сказал это тихо, но без боли. Просто констатировал факт. И потом — потянулся за следующей сливой, будто ничего не произошло. Стив выдохнул. Миска пустела. Солнце за окном сдвинулось, квадраты на полу стали длиннее, жёлтый свет потускнел до оранжевого. Вечерело. Стив поднялся, взял миску, отнёс на кухню. Вода из крана снова потекла — он смыл косточки в ведро, сполоснул миску, поставил на сушилку. Когда он вернулся в комнату, Баки уже стоял у окна. Спиной к нему, плечи расслаблены, руки вдоль тела. Поза человека, который не ждёт нападения. Который просто смотрит на улицу. Стив подошёл и встал рядом. Внизу рынок сворачивался. Продавцы убирали товар, складывали палатки, грузили ящики в фургоны. Седой мужик из фруктовой палатки махал кому-то рукой. Над крышами загорались первые окна — жёлтые, тёплые, одно за другим. Баки молчал. Стив тоже. Между ними было расстояние в полшага — достаточно, чтобы не касаться, и достаточно, чтобы чувствовать тепло. Стив смотрел на улицу и думал о том, что сегодня Баки вспомнил мать. Не войну, не боль, не смерть — а синюю миску с отбитым краем и сливы по пятницам. Хорошее воспоминание. Первое хорошее за всё время. Он не сказал этого вслух. Просто стоял рядом и смотрел, как гаснет день. Баки чуть качнулся влево — едва заметно, на сантиметр. Плечо почти коснулось плеча Стива. Почти. Не коснулось. Но и не отдёрнулось. Стив не двигался. Он боялся спугнуть этот момент, как боялся спугнуть всё, что происходило между ними в последние недели — каждое слово, каждый взгляд, каждый раз, когда Баки не уходил. Это было похоже на строительство моста над пропастью: кладёшь доску, ждёшь, выдержит ли, кладёшь следующую. — Она бы тебя не узнала, — сказал вдруг Баки. Стив повернул голову. — Кто? — Мама. Ты был ниже неё на голову. А теперь вон какой. Он говорил легко, почти шутливо, но Стив слышал под этим что-то ещё. Что-то, что Баки не договаривал. Может, то, что мама не узнала бы и его самого. Может, то, что он сам себя не узнаёт. — Она была хорошей женщиной, — сказал Стив. — Да. Была. Баки замолчал. Потом поднял правую руку и прижал ладонь к стеклу — растопырил пальцы, оставил отпечатки на пыльном стекле. Ладонь была широкая, с выступающими костяшками, совсем не похожая на ту руку, которую Стив помнил по Бруклину. Но жест был тот же. В детстве Баки всегда оставлял следы на стёклах, и миссис Барнс ругала его за это. Стив смотрел на отпечатки ладони на стекле. Пять точек. Пальцы чуть разведены. Как звезда. Он поднял свою руку и прижал ладонь к стеклу рядом. Два отпечатка. Один чуть выше, пальцы длиннее. Второй — ниже, шире в кости. Между ними — зазор в пару сантиметров, и в этом зазоре горели огни вечернего города. Баки посмотрел на его ладонь. Потом на свою. Потом снова на его. И убрал руку. Стив ждал, что он отойдёт. Что момент кончился, что граница снова прочерчена. Но Баки не отошёл. Он просто опустил руку и продолжал стоять, глядя на улицу. — Я не знаю, сколько ещё смогу вспомнить, — сказал он тихо. — Может, это всё. Может, больше ничего не вернётся. Стив не ответил сразу. Он тоже убрал руку от стекла, вытер ладонь о джинсы — стекло было пыльное, липкое. — Ты вспомнил сегодня, — сказал он. — Остальное — когда получится. Или не получится. Это неважно. Баки повернул голову. Снова этот взгляд — прямой, оценивающий, проверяющий. Как тогда, в первый день, когда он спросил «и что теперь?». Только теперь в нём было меньше холода. — Ты правда так думаешь? — Да. — Врёшь ведь. — Нет. Баки хмыкнул. Не верил. Но и не спорил. За окном зажглись фонари — оранжевые, старые, с мертвенным светом, который делал улицу похожей на декорацию. Рынок опустел. Остались только пустые прилавки да пара бродячих собак, которые рылись в мусоре. Стив отошёл от окна. Не потому что хотел уйти — просто ноги затекли. Он сел на стул, вытянул ноги под столом. Миска стояла на сушилке, чистая, перевёрнутая. Косточки в ведре. Никаких следов. Баки ещё минуту постоял у окна, потом тоже отошёл. Сел на свой стул — напротив, как раньше. Между ними снова был стол. Но тетради лежали закрытыми, и он не потянулся к ним. — Завтра опять пойдёшь на рынок? — спросил он. — Да. — Купи ещё слив. Если будут. Стив кивнул. Баки откинулся на спинку стула. Стул скрипнул — старый, расшатанный, надо бы починить. Он поднял правую руку, потёр лицо — устало, медленно, — и вдруг улыбнулся. Не усмехнулся, не хмыкнул — улыбнулся, открыто, хоть и устало. — Сахаром посыпать не надо, — сказал он. — Я уже не ребёнок. Стив фыркнул. — Ты никогда им не был. — Был. Мы оба были. Солнце село. В комнате стало темно, но никто не включал свет. Они сидели в сумерках, слушая, как за стеной соседи включают телевизор, как на улице лают собаки, как гудит холодильник на кухне. Стив думал о том, что сегодня — хороший день. Самый хороший за все эти недели. Он не скажет этого вслух, не станет подводить итоги. Но он запомнит: миска со сливами, синяя миска с отбитым краем, мама по пятницам. И улыбка — настоящая, живая, та, которую он не видел с сорок пятого года. Этого достаточно. Завтра он снова пойдёт на рынок. Продавец снова узнает его, снова предложит скидку, снова спросит про друга. Стив снова откажется от скидки и купит самые спелые сливы. Принесёт их сюда, вымоет, поставит в миске на стол. И, может быть, Баки снова что-нибудь вспомнит. А может, и нет. Неважно. Они справятся.