Крыша

Ветер нёс гарь и пыль. Черепица под ногами крошилась, и каждый шаг отдавался в колене тупой болью — левая нога ещё держала, но напоминала о себе постоянно. Леви остановился в трёх шагах от тел. Двое на крыше. Один — без правой руки, с провалом в животе, из которого уже почти не сочилась кровь, потому что крови почти не осталось. Второй — обожжённый так, что кожа превратилась в корку, и только по светлым волосам, прилипшим к черепу, можно было понять, что это Армин. Шприц лежал в ладони. Холодный, тяжёлый. Леви сжал его сильнее и почувствовал, как стекло греется от пальцев. — Капитан! Голос Эрена ударил сбоку. Леви не обернулся. — Капитан, вы должны! — Эрен рванулся вперёд, споткнулся о кусок черепицы, упал на колени и тут же поднялся, не замечая ссадин. — Армин! Вы должны спасти Армина! Это он придумал план, это он нашёл Бертольта, он один знает, что там, за стенами, он... Леви молчал. Эрен не мог остановиться. Слова вылетали из него рывками, срывались на крик, тонули в хрипе. Он говорил про море. Про солёную воду. Про книгу, которую Армин показывал ему в детстве. Про то, что Армин всегда знал больше, чем говорил. Что он должен увидеть. Должен дойти. Должен. Голос срывался, становясь тоньше, почти детским, и в нём не было командира Разведкорпуса — только мальчишка, который терял друга. Леви смотрел на Эрвина. Командор лежал на спине. Глаза были открыты, но смотрели сквозь — туда, где уже ничего не было. Грудь поднималась редко, с промежутками, в которые умещалось шесть-семь ударов сердца. Губы шевелились без звука. Может быть, он всё ещё вёл людей в атаку. Может быть, спрашивал, сколько осталось. А может, просто доживал последние секунды, и в них не было места словам. Леви видел, как тонкая струйка крови стекает из уголка рта Эрвина по щеке, смешиваясь с пылью. Видел, как пальцы левой руки — единственной, что осталась — сжимаются и разжимаются, будто он всё ещё держит поводья. — ...вы не понимаете! — голос Эрена сорвался. — Капитан, он же мой друг! Он... Леви повернул голову. Эрен стоял в двух шагах. Лицо мокрое, глаза красные, кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Он весь дрожал — не от холода, не от ран. От ярости, которая не находила выхода. От страха, который уже перерос в отчаяние. — Заткнись, — сказал Леви. Эрен замер. Рот открылся и закрылся. Он ждал, что капитан скажет что-то ещё. Объяснит. Прикажет. Даст надежду. Леви ничего не сказал. Тишина на крыше стала плотной, как вода. Ханджи стояла у края, прижимая ладонь к повязке на глазу — кровь проступала сквозь ткань, но она не двигалась. Микаса была ближе всех к Эрену, но не касалась его. Просто стояла и смотрела на Армина. Её лицо ничего не выражало. Только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались на рукояти клинка, который она так и не убрала в ножны. Ветер шевелил её шарф, и она не поправляла его. Эрвин выдохнул. Звук был долгим, влажным, и после него грудь командора замерла. Леви увидел это. Увидел, как останавливается дыхание, как веки дёргаются и опускаются, как тело расслабляется — не в покой, а в последнюю слабость перед тем, чего уже не исправить. Он не думал. Внутри не было слов. Не было взвешивания — «этот важнее», «этот заслужил», «этому я обещал». Было только знание, холодное и простое, как лезвие: один из них поведёт людей дальше. Второй — нет. Леви опустился на колено рядом с Эрвином. Эрен понял не сразу. Секунду он смотрел на капитана, не веря. Потом воздух вышел из него, как из пробитого лёгкого. — Нет... Леви поднял шприц. Игла блеснула на солнце — тусклом, едва пробивавшемся сквозь дым. — Нет! — Эрен бросился вперёд. Микаса перехватила его. Не грубо — просто встала на пути, и Эрен врезался в неё, как в стену. Её руки сомкнулись у него на плечах. Крепко. Без дрожи. — Пусти! — Эрен рванулся. — Микаса, пусти, он не может, он не имеет права, Армин же... — Стой, — сказала Микаса. Одно слово. Тихое, как выдох. Но Эрен замер — потому что узнал этот голос. Так она говорила только один раз. Когда он сам умирал и она решила, что умрёт вместе с ним. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего Леви никогда не видел — не гнев, не мольба, а пустота, в которую проваливалось всё. Леви не оборачивался. Игла вошла в предплечье Эрвина. Поршень пошёл вниз медленно, без рывков. Жидкость уходила под кожу, и Леви смотрел, как она исчезает — капля за каплей, секунда за секундой. Он чувствовал, как мышцы Эрвина дёргаются под пальцами — первая реакция на чужеродное вещество. Сзади Эрен закричал. Не слова — просто крик. Долгий, рваный, захлёбывающийся. Он бился в руках Микасы, но она держала его, прижимая к себе, и молчала, и смотрела на Армина поверх его плеча. Её шарф намок от слёз Эрена, но она не отпускала. Шприц опустел. Леви вытащил иглу. Отложил шприц на черепицу — аккуратно, потому что привык обращаться с инструментами бережно. Поднялся. Колено отозвалось болью, и он перенёс вес на правую ногу. Эрвин не дышал. Потом вдохнул. Тело командора выгнулось дугой. Из горла вырвался звук — не человеческий, не животный, что-то среднее между хрипом и скрежетом. Кости начали двигаться под кожей. Культя правой руки задрожала, и от неё пошёл пар — густой, горячий, пахнущий горелым мясом и чем-то ещё, чего Леви не мог определить. Кожа на лице Эрвина пошла красными пятнами, сосуды вздулись на висках, и на секунду Леви показалось, что командор не выдержит — что сердце остановится, не справившись с нагрузкой. Он отступил на шаг. Не из страха. Просто дал место. Эрен перестал кричать. Он обмяк в руках Микасы и смотрел теперь не на Эрвина — на Армина. Армин лежал неподвижно. Грудь не поднималась. Пальцы, скрюченные ожогами, не шевелились. Глаза были приоткрыты — узкая полоска мутной голубизны между спекшихся век. Светлые волосы, опалённые, слипшиеся, лежали на черепице, и ветер шевелил их, будто пытался напомнить, что жизнь ещё не ушла до конца. Ханджи подошла ближе. Опустилась на корточки рядом с Армином. Провела пальцами по его шее — туда, где должен был биться пульс. Держала долго. Потом убрала руку и покачала головой. Единственный глаз её был открыт, и в нём не было слёз — только усталость, которая тяжелее любой боли. Эрен этого не видел. Он всё ещё смотрел на лицо Армина, и губы его шевелились беззвучно — может быть, повторял то, что говорил раньше. Про море. Про книгу. Про солёную воду, которая тянется до самого горизонта. Пальцы его, сжимавшиеся в кулаки, разжались, и он опустил руки вдоль тела, как сломанная кукла. Микаса разжала руки. Медленно, палец за пальцем. Отступила на шаг. Её клинок звякнул о черепицу — она опустила его, не глядя. Шарф упал на плечи, и она не поправила его. Эрен сделал шаг к Армину. Потом ещё один. Ноги не слушались, и он шёл, как по льду — медленно, боясь упасть. Опустился на колени. Протянул руку и коснулся щеки Армина. Кожа была холодной. Эрен отдёрнул пальцы и замер. Он не плакал больше. Слёзы кончились, или просто что-то внутри перегорело, и теперь осталась только тишина — глухая, плотная, как вата, которой закладывает уши после взрыва. Он смотрел на Армина, и в его взгляде не было ничего — ни гнева, ни мольбы, ни надежды. Только пустота, в которую проваливалось всё. Леви развернулся. Эрвин за его спиной дышал — уже ровнее, уже почти по-человечески. Пар рассеивался. Тело заканчивало перестройку, которую запустила сыворотка. Через несколько минут он откроет глаза. Через несколько часов сможет говорить. Через двое суток встанет и спросит, кто не вернулся. Кожа на лице уже начала розоветь, дыхание стало глубже, и пальцы левой руки сжались в кулак — осознанно, сильно. Леви не стал ждать. Он пошёл к краю крыши — туда, где начиналась лестница вниз. Черепица крошилась под сапогами. Ветер всё так же нёс гарь, и запах был повсюду — горелое дерево, горелая плоть, горелый камень. Шиганшина лежала в руинах, и где-то там, в двух днях пути, стоял дом с подвалом, в котором хранились ответы. Кто-то должен был дойти. Леви остановился на секунду у края. Не обернулся. Сказал, не повышая голоса: — Ханджи. Присмотри за командором. И ушёл вниз. На крыше остались четверо. Один — обожжённый мальчик, который больше никогда не увидит моря. Второй — его друг, стоящий на коленях и не способный отвести взгляд от мёртвого лица. Третья — девушка с красным шарфом, которая держала клинок так, словно хотела что-то им разрубить, но не знала что. Она смотрела на Эрена, и в её глазах было что-то, чего не было раньше — не жалость, не страх, а понимание того, что мир только что сломался и никогда не станет прежним. И Ханджи. Она стояла над Армином, закрыв единственный глаз, и считала про себя — не до десяти, не до ста. Просто считала, потому что это помогало не думать. Потому что если перестать считать, придётся признать, что она ничего не сделала. Что стояла и смотрела, как умирает мальчишка, который мог бы стать величайшим стратегом человечества. Эрен не двигался. Микаса подошла и встала за его спиной. Не коснулась. Просто была рядом — так же, как всегда. Ветер трепал её шарф, и она смотрела на Армина, и в её памяти всплывали его голос, его смех, его карты, которые он рисовал на песке. Армин не дышал. Никто не закрыл ему глаза. Тишина накрыла крышу, как вторая волна — после крика, после ярости, после выбора, который уже не изменить. Тяжёлая, неподвижная, без единого звука, кроме ветра и далёкого треска пожаров. Где-то внизу кричали раненые, но здесь, наверху, звуки не долетали — оставались внизу, под слоем дыма и пепла. Она будет стоять долго.