Журнал наблюдений

Журнал лежал на столе. Новый, в толстом картонном переплёте — Ханджи достала его из архива утром, стянула бечёвку, провела ладонью по чистому форзацу. Она раскрыла его на первой и взяла перо. В графе «объект» она написала: «Эрвин Смит». Перо замерло. Чернила впитывались в бумагу, расползаясь по волокнам, и буквы вышли чуть неровными — рука дрогнула на конце фамилии. Ханджи смотрела на запись. Смит. Эрвин. Её командир. Человек, с которым она проработала бок о бок больше десяти лет. Теперь — объект. Она перевернула страницу. Следующий разворот был расчерчен на колонки: дата, время, тип воздействия, реакция, примечания. Ханджи заполнила верхнюю строку — вчерашнее число, утро, «контрольный надрез: предплечье левой руки». В графе «реакция» она вывела: «закрытие раны — 14 секунд, полное исчезновение рубца — 3 минуты 48 секунд». Дверь открылась. Эрвин вошёл без стука. Он остановился у порога, окинул взглядом стол, журнал, перо в её пальцах. — Ты хотела начать в восемь, — сказал он. — Я не опоздал. Голос был ровным. Ханджи подняла голову. Эрвин стоял в дверях — высокий, прямой, правый рукав рубашки подвёрнут и заколот у плеча. Следы вчерашнего надреза на левом предплечье исчезли — кожа была чистой. — Нет, — сказала Ханджи. — Ты вовремя. Она закрыла журнал. Встала из-за стола и указала на стул у окна. — Садись. Рукав закатай. Эрвин прошёл через комнату. Сел. Левой рукой расстегнул манжету, подвернул ткань выше локтя. Он положил предплечье на подлокотник и стал ждать. Ханджи взяла со стола скальпель. Лезвие было новым — она сменила его перед началом испытаний, стерилизовала спиртом. — Вчерашние показатели, — сказала она, подходя. — Четырнадцать секунд до закрытия. Три минуты сорок восемь — до исчезновения рубца. Это быстрее, чем у Эрена. Значительно. — Насколько значительно? — У Эрена контрольный надрез такой же глубины закрывался за двадцать две секунды. Рубец держался около семи минут. Эрвин кивнул. Ханджи наклонилась над его рукой. Кожа была тёплой — она чувствовала жар даже сквозь перчатки. — Сегодня тот же надрез, — сказала она. — Контрольная глубина — три миллиметра. Длина — четыре сантиметра. Потом перейдём к следующему этапу. — Какому? Ханджи не ответила сразу. Она приставила лезвие к коже — чуть ниже локтевого сгиба. Рука Эрвина лежала неподвижно. — Глубокая мышечная травма, — сказала она. — Задняя поверхность предплечья. Разрез до кости. Эрвин не шевельнулся. — Приступай. Ханджи сделала надрез. Кровь выступила сразу, потекла по коже, закапала на пол. Ханджи отступила на шаг и подняла часы. — Отсчёт пошёл. Эрвин смотрел на рану. Он не морщился. Ханджи следила за секундной стрелкой. Десять секунд. Кровотечение замедлилось. Двенадцать. Кровь остановилась. Четырнадцать. Края сошлись, кожа сомкнулась над разрезом. — Четырнадцать и две десятых, — сказала Ханджи. — Стабильно. Она записала цифру в блокнот. Через минуту розовая полоска побледнела. Через три минуты сорок секунд кожа была гладкой. — Три минуты сорок одна, — сказала Ханджи. — Погрешность в пределах семи секунд. Это невероятная стабильность регенерации, Эрвин. Эрвин опустил рукав. Он посмотрел на своё предплечье, потом на Ханджи. — Каковы показатели по глубокой травме? Ханджи замерла. — Мы не начинали этот этап. — Ты сказала — разрез до кости. Задняя поверхность предплечья. — Я сказала, что это следующий этап. Не сегодняшний. Эрвин встретил её взгляд. Он сидел на стуле у окна — однорукий, с аккуратно закатанным рукавом, с пятнами крови на штанине. — Сегодняшний, — сказал он. — Чем быстрее мы получим данные, тем быстрее сможем их использовать. — Использовать для чего? — Для всего. Мы не знаем пределов этой силы. Всё это — данные, которые могут спасти жизнь в бою. Ханджи положила блокнот на стол. Скальпель всё ещё был у неё в руке. Она посмотрела на след крови на лезвии и положила скальпель рядом с блокнотом. — Эрвин, — сказала она. — Я могу сделать этот разрез. Я знаю, как резать до кости, не задевая крупных сосудов. Я делала это на трупах титанов десятки раз. Но я не могу гарантировать, что данные будут чистыми. — Почему? — Потому что я знаю тебя. Она сняла перчатки. Медленно, одну за другой, стянула резину с пальцев и бросила на стол. — Объективность исследователя требует дистанции. Я должна видеть перед собой тело. Носителя силы. Но я вижу тебя. Командора. Человека, с которым я работаю двенадцать лет. И я не могу отделить одно от другого. Эрвин смотрел на неё. Его лицо оставалось спокойным. — Ты провела вчерашнее испытание. — Контрольный надрез — это царапина. Сегодняшний этап — это травма, которая в обычных условиях требует хирургического вмешательства. И я должна нанести её не врагу, не титану. Тебе. Эрвин поднялся со стула. Он сделал шаг к столу и остановился напротив Ханджи. — Данные нужны Разведкорпусу, — сказал он. — Не мне. Не тебе. Корпусу. — Я знаю. — Тогда в чём проблема? Ханджи подняла на него глаза. Она смотрела на шрам, рассекающий правую сторону лица, на пустой рукав, на пятна крови на штанине. — Проблема в том, — сказала она, — что я не знаю, где проходит граница. Вчера я сделала надрез и записала цифры. Сегодня я должна разрезать тебе руку до кости. Что будет завтра? Когда мне придётся проверять, сколько времени ты можешь продержаться без кислорода? Где та черта, за которой исследование превращается в пытку? Эрвин молчал. Ханджи продолжила. — Я знаю, что ты скажешь. Что это не пытка, потому что ты согласен. Я убедила себя в этом вчера утром, когда открывала этот журнал и писала твоё имя в графе «объект». Но сегодня я не могу. Она взяла журнал со стола. Закрыла его. Эрвин протянул руку. Левую. Единственную. Он взял журнал и посмотрел на обложку. — Ты предлагаешь прекратить испытания. — Нет. Я предлагаю тебе найти другого исследователя. — В Разведкорпусе нет другого исследователя с твоим опытом. — Тогда пусть испытания проводит кто-то, кто не знает тебя лично. Эрвин покачал головой. — Новобранец не сможет интерпретировать данные. Не сможет заметить аномалию. — Тогда ты остаёшься без данных. — Нет. Он положил журнал обратно на стол. — Я остаюсь с данными, которые соберу сам. Ханджи замерла. — Что? — Ты сказала, что не можешь быть объективной. Я принимаю это. Но испытания не прекратятся. Я продолжу их самостоятельно. — Ты не можешь... — У меня одна рука, Ханджи. Но я могу держать скальпель. Я могу засекать время. Я могу записывать показатели. Она смотрела на него. На его лицо — спокойное, как всегда. На его руку, лежащую на журнале. — Ты понимаешь, как это звучит? — спросила она. — Да. — Это безумие. — Это необходимость. Ханджи отвернулась. Прошла к окну. За стеклом был серый плац, пустой, продуваемый ветром. Дверь скрипнула. Ханджи обернулась. В проёме стоял Эрен. Он не вошёл — просто остановился на пороге. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Он смотрел на журнал, лежащий на столе. — Я слышал, — сказал он. Голос прозвучал глухо. Эрен переступил порог и закрыл за собой дверь. Прислонился к стене. — Вы оба делаете вид, что это просто работа, — сказал он. — Испытания. Данные. Таблицы. Как будто речь идёт о новом снаряжении. А речь идёт о человеке, которого мы спасли. Вместо Армина. Тишина стала гуще. Слова повисли в воздухе. Эрвин стоял у стола, положив ладонь на журнал. Эрен стоял у стены, сжав кулаки. Ханджи стояла у окна. Она заговорила первой. — Ты прав, Эрен. Он поднял на неё глаза. — Мы превратили его в инструмент, — сказала Ханджи. — В оружие. В объект исследования. Мы сделали это, потому что так было нужно. Потому что каждая цифра в этом журнале может спасти чью-то жизнь. Но это не отменяет того, что мы делаем. Она отошла от окна. Подошла к столу. Остановилась напротив Эрвина. — Это не исследование, Эрен. Это пытка. Я не знаю, когда она стала пыткой — вчера, когда я сделала первый надрез, или сегодня. Но я знаю, что больше не буду в ней участвовать. Она взяла журнал со стола. — Дальше будешь писать сам, — сказала она. — Я — не тот человек, который сможет это делать честно. Она положила журнал перед Эрвином. Обложка стукнула о столешницу. Ханджи убрала руку и сделала шаг назад. Эрвин посмотрел на журнал. Потом поднял глаза на Ханджи. — Ты отказываешься от исследований полностью. — Я отказываюсь быть твоим исследователем. Это разные вещи. — Кто заменит тебя? — Никто. Она произнесла это слово и почувствовала, как что-то внутри обрывается. — Никто не заменит, — повторила она. — Потому что никто в Разведкорпусе не сможет сделать это лучше меня. И никто не сможет сделать это чисто. Любой, кто возьмёт скальпель, будет знать, что режет командора. Это знание отравит любые данные. Эрвин взял журнал. Левой рукой. Поднял его, подержал на весу. Потом опустил на стол и открыл первую страницу. — Ты права, — сказал он. Ханджи ждала. — Ты права в том, что данные будут нечистыми. Но я не согласен с тем, что испытания должны прекратиться. Он закрыл журнал. Провёл ладонью по обложке. — Чистых данных не существует, Ханджи. Всегда есть погрешность. Всегда есть наблюдатель, который влияет на результат. Всегда есть тот, кто держит скальпель, и тот, кто лежит под скальпелем. Это не делает данные бесполезными. Это делает их неполными. А неполные данные — лучше, чем никаких. Ханджи молчала. Эрен стоял у стены и тоже молчал. Эрвин поднялся из-за стола. — Ты сказала, что не можешь быть объективной. Я слышу тебя. Я принимаю твой отказ. Но я не приму отказа от исследований в целом. Если не ты — значит, я сам. Если не я — значит, кто-то ещё. Но данные будут собраны. Он замолчал. Посмотрел на журнал. Потом снова на Ханджи. — Я понял. Ханджи смотрела на него. На его лицо — спокойное, как всегда. На его единственную руку, лежащую на журнале. На пустой рукав. На пятна крови, которые уже засохли на штанине. — Я выйду, — сказала она. Эрвин кивнул. Она повернулась и пошла к двери. Эрен всё ещё стоял у стены — она прошла мимо него, не задев. Она взялась за ручку. Остановилась. — Эрвин. — Да. — Когда будешь записывать показатели... не забудь графу «субъективные ощущения». Она важна не меньше цифр. Она не обернулась. Открыла дверь. Вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Ханджи стояла в коридоре и смотрела на стену напротив. На серый камень. На трещину, которая шла от пола до потолка. В лаборатории было тихо. Она не слышала, что там происходит. Не хотела знать, откроет ли Эрвин журнал сейчас. Возьмёт ли скальпель. Сделает ли первый надрез сам. Она знала, что сделает. Ханджи пошла по коридору. Шаги отдавались от каменных стен. Она миновала дверь в казарму. Миновала лестницу. Миновала поворот, за которым был выход на плац. Остановилась только у окна. Стекло было холодным. Она прижалась к нему лбом и закрыла глаза. Перед внутренним взором встала страница журнала. Графа «объект». Её почерк. Его имя. Она открыла глаза. За окном был плац — серый, пустой. Ветер гнал по земле сухие листья. В кармане халата лежал блокнот с цифрами. Четырнадцать секунд. Три минуты сорок одна. Она вытащила его, пролистала. Остановилась на последней записи. Почерк был ровным. Цифры — чёткими. Данные — чистыми. Она вырвала страницу. Сложила вчетверо. Сунула обратно в карман. Остальное было не её делом.