Родительское собрание

Родительское собрание класса 1-А должно было начаться ровно в восемнадцать ноль-ноль. В семнадцать пятьдесят восемь Айзава стоял за дверью учебного кабинета 3-Б — единственного помещения, способного вместить тридцать родителей, — и перебирал в уме пункты заготовленной речи. Первый слайд презентации. Второй слайд. Статистика успеваемости. График тренировок. Процент обращений в медпункт, разбитый по кварталам. Процент обращений в медпункт он решил не показывать. Слишком много цифр. Родители нервничают от цифр. Рядом переминался Ямада. В костюме. В галстуке. С бейджиком «ВЕДУЩИЙ» на лацкане — бейджик был золотой и блестел. — Ты зачем надел костюм, — сказал Айзава, не глядя на него. — Я ведущий. — Ты учитель английского. Ты здесь, потому что директор сказал «присмотри, чтобы Шота никого не напугал». Это не церемония. — Любое собрание — церемония, если правильно подать. — Ямада поправил галстук. — У тебя папка дрожит. Айзава опустил взгляд. Папка с планом собрания действительно подрагивала в его руке. Он сжал её крепче. — Кофеин, — сказал он. — Ты не пил кофе. — Значит, недосып. — Ты нервничаешь. Айзава открыл дверь. В кабинете пахло мелом и чьими-то духами. Тридцать стульев, расставленных в пять рядов. Двадцать семь родителей, которые обернулись на звук. Трое опаздывали — это Айзава отметил краем сознания, как отметил и то, что мать Тодороки отсутствует, а вместо неё сидит мужчина в строгом костюме с ледяным выражением лица. Старший сын, догадался Айзава. Или младший брат. У Тодороки сложная семья, он не лез. Он прошёл к кафедре. Положил папку. Поднял глаза. — Добрый вечер. Я Айзава Шота, классный руководитель 1-А. Тема сегодняшнего собрания — — ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, РОДИТЕЛИ! — Ямада возник слева, сияя бейджиком. — Рад приветствовать вас на первом в этом году официальном собрании геройского класса! Меня зовут Ямада Хизаши, для тех, кто не знает, — я ведущий сегодняшнего вечера, а также учитель английского и просто хороший человек. Давайте начнём с аплодисментов нашему классному руководителю, который, поверьте, не спал примерно никогда! Три человека хлопнули. Остальные переглянулись. Айзава медленно повернул голову к Ямаде. — Я не просил аплодисментов. — А я не просил разрешения. Мы команда. — Ямада уселся на стул сбоку от кафедры и скрестил ноги. — Продолжай. Второй пункт. Ты остановился на «тема сегодняшнего собрания». Айзава посмотрел на папку. На первый слайд. На второй. На родителей, которые ждали. — Тема сегодняшнего собрания, — повторил он, — успеваемость и дисциплина класса 1-А. — И безопасность! — добавил Ямада. Айзава не обернулся. — Ямада. — Что? Родители хотят знать про безопасность. У них дети с причудами. Они взрываются. В третьем ряду поднялась рука. Женщина лет сорока, строгий костюм, причёска волосок к волоску. Мать Ииды, узнал Айзава. Та же осанка, тот же взгляд — «я задам вопрос, и вы ответите». — Прошу прощения, — сказала она, и голос у неё оказался хорошо поставленный, — но раз уж зашла речь о безопасности. Мой сын регулярно возвращается из школы в бинтах. Я хотела бы услышать, почему. Айзава выдохнул. Второй слайд презентации был посвящён расписанию тренировок. Третий — методике преподавания. До бинтов он планировал дойти к середине собрания, когда родители устанут и будут задавать меньше вопросов. Ямада подался вперёд. — Отличный вопрос! — объявил он. — Давайте сразу к делу. Свободный микрофон! У кого ещё есть вопросы — поднимайте руки, не стесняйтесь. Поднялись четыре руки. Пять. Шесть. Айзава закрыл папку. — Хорошо, — сказал он. — Отвечаю по порядку. Причина, по которой ваши дети возвращаются домой в бинтах, — а в случае общежития приходят в медпункт, — заключается в том, что они учатся на героев. Геройская деятельность предполагает физический контакт с противником. Причуда имеет цену — это первое, что они слышат в моём классе. Мидория ломает кости, потому что его тело пока не выдерживает собственную силу. Бакуго обжигает ладони. Тодороки переохлаждается или перегревается. Это не результат халатности. Это результат работы. В кабинете стало тихо. Мать Ииды опустила руку, но не взгляд. — Вы хотите сказать, — произнесла она, — что травмы — это норма? — Я хочу сказать, что травмы — это неизбежность. — Айзава опёрся руками о кафедру. — Моя задача — сделать так, чтобы они не стали летальными. С этой задачей я справляюсь. — Пока, — добавил кто-то из задних рядов. Айзава нашёл говорившего взглядом. Мужчина. Крупный. Отец Киришимы, судя по сходству — те же волосы, та же челюсть, только без красного оттенка и без вечной улыбки сына. — Пока справляетесь, — повторил мужчина. — А что будет, когда не справитесь? — Я сплю в общежитии, — сказал Айзава. — Моя комната — первая от лестницы. Я слышу каждый шорох. Если ребёнок идёт на кухню в три часа ночи — я об этом знаю. Если тренируется дольше разрешенного — я об этом знаю. Если ему снятся кошмары — я слышу, как он ворочается, потому что стены в этом здании — фанера. Я не справлюсь только в одном случае: если кто-то из них решит не просить о помощи. Этому я их учу отдельно. Ямада присвистнул. — Вау. Это было почти эмоционально. — Ямада, — сказал Айзава, не оборачиваясь. — Молчу. Рука поднялась в первом ряду. Женщина с зелёными волосами, собранными в невысокий хвост. Мидория Инко. Айзава узнал её сразу — она была на вступительной церемонии, а потом ещё дважды приезжала в общежитие с домашней едой, которую Мидория потом раздавал всему классу, бормоча «мама передала, мама просила угостить». Она не выглядела сердитой. Она выглядела так, будто сейчас заплачет. — Айзава-сенсей, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Мой сын... Изуку... он рассказывал о вас. О том, как вы проверяете кухню по ночам. Как вы... — она замолчала, прижала руку к губам, потом убрала. — Я просто хотела сказать... спасибо. За то, что заботитесь о нём. О них всех. По щеке у неё всё-таки побежала слеза. Она смахнула её быстро, почти сердито. — Простите, — сказала она. — Я не хотела... просто я очень горжусь им. И я благодарна, что рядом есть кто-то, кто не даёт ему сломаться окончательно. Айзава смотрел на неё. Моргнул. — Это моя работа, — сказал он. — Нет, — возразила Инко. — Работа — это с девяти до шести. А вы сказали, что слышите, когда им снятся кошмары. Это не работа. В кабинете повисла тишина. Кто-то кашлянул. Ямада не произнёс ни звука — Айзава даже обернулся проверить, дышит ли он. Дышал. И ухмылялся. — Миссис Мидория, — начал Айзава, — я понимаю вашу благодарность, но... — Нет, правда, — подхватил отец Киришимы. — Я вообще-то пришёл с претензией, но теперь сижу и думаю: мужик живёт в общежитии, не спит, слушает кошмары. Это, знаете ли, не каждый классный руководитель. — Он просто классный руководитель, — вставил Ямада с интонацией человека, который цитирует. Айзава закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Ямаду. — Ямада. Выйди. — Не могу. Я ведущий. У меня бейджик. — Ямада. — Ладно-ладно, сижу тихо. — Ямада поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка стала только шире. Мать Ииды снова подняла руку. На этот раз без вызова. — Я хочу уточнить, — сказала она. — Правильно ли я понимаю: вы находитесь в общежитии двадцать четыре часа в сутки? — Спит он там же, — ответил за Айзаву Ямада. — В спальном мешке. Я заходил — видел. У него даже кровати нормальной нет. — Ямада! — А что? Это правда. Ты спишь в спальном мешке на полу. В три часа ночи моешь посуду за Бакуго. В четыре — проверяешь, все ли на месте. В пять — засыпаешь. В шесть — подъём. Айзава развернулся к нему полностью. — Я мою посуду, потому что Бакуго готовит. Это разделение труда. — О, конечно. Разделение труда. — Ямада кивнул с преувеличенной серьёзностью. — А то, что ты знаешь, кто именно готовит в три ночи, и спускаешься каждый раз — это, наверное, тоже разделение труда. В заднем ряду кто-то тихо рассмеялся. Потом ещё кто-то. Инко Мидория улыбалась сквозь слёзы. Айзава постоял секунду. Потом повернулся обратно к родителям. — Успеваемость, — сказал он. — Второй пункт повестки. Средний балл класса — восемьдесят четыре. По геройским дисциплинам — девяносто один. Это лучший показатель среди первых классов за последние пять лет. — Да-да, успеваемость, — перебил отец Киришимы, — но вы не ответили на главный вопрос. — Я ответил на все вопросы. — Нет, не на все. — Он подался вперёд, положив локти на колени. — Вы сказали, что слышите их ночью. Что проверяете кухню. Что моете посуду. Что знаете, кто чем дышит. Я хочу спросить прямо: вы считаете этих детей своей семьёй? Тишина стала густой, как перед грозой. Ямада перестал ухмыляться. Инко Мидория прижала ладонь ко рту. Мать Ииды выпрямилась на стуле. Мужчина в строгом костюме — старший брат Тодороки, или кто он там, — впервые за вечер поднял голову и посмотрел на Айзаву с интересом. Айзава стоял у кафедры. Папка лежала закрытой. Первый слайд — «Успеваемость класса 1-А» — светился на экране позади него. Он молчал. Секунду. Две. Три. — Я классный руководитель, — сказал он. И осёкся. Голос сорвался на последнем слове — не драматично, не громко, просто сел, как садится у человека, который не спал четверо суток и вдруг понял, что не спал четверо суток. Ямада кашлянул. Инко Мидория всхлипнула. Отец Киришимы откинулся на стуле и скрестил руки на груди. — Понятно, — сказал он. — Классный руководитель. Ну-ну. Айзава взял папку. Открыл. Закрыл. Посмотрел на часы — девятнадцать сорок три. По плану собрание должно было идти до двадцати ноль-ноль. — Собрание окончено, — сказал он. — Что? — Ямада вскочил. — Шота, ещё двадцать минут! — Я ответил на вопросы. Успеваемость — в распечатках на столах. График тренировок — там же. Медпункт работает круглосуточно. Если у кого-то остались вопросы — задавайте их Ямаде. Он ведущий. — Шота! Но Айзава уже шёл к двери. Не быстро — он никогда не ходил быстро, — но целенаправленно. Родители провожали его взглядами. Кто-то начал перешёптываться. Инко Мидория поднялась со стула, будто хотела что-то сказать, но передумала и села обратно. У двери Айзава остановился. Не обернулся. Просто замер на секунду — рука на ручке, плечи прямые, спина слишком напряжённая для человека, который только что закончил работу. — Ямада, — сказал он. — Да? — Кофе в учительской. Свари, когда закончишь. — А ты? — Я буду в общежитии. Проверю порядок. Он открыл дверь. И уже в коридоре, когда дверь закрывалась, услышал голос Ямады — громкий, сценический, обращённый к родителям: — Он просто классный руководитель. Ага. Классный руководитель, который моет посуду в три ночи и знает, кому снятся кошмары. У меня для вас новость, дамы и господа... Дверь захлопнулась. Айзава постоял в коридоре. Потёр переносицу. Сунул папку под мышку и пошёл к выходу — через холл, мимо пустых классов, туда, где за стеклянными дверями уже темнело небо над территорией Юэй. Он не обернулся. Но шаг замедлил. На полсекунды. Ровно настолько, чтобы услышать, как в кабинете 3-Б кто-то смеётся, а кто-то хлопает в ладоши, и Ямада говорит что-то про «лучшего классного руководителя, который никогда в этом не признается». Айзава ускорил шаг. В общежитии было тихо. До отбоя оставался час, и класс, судя по отсутствию взрывов и криков, решил сегодня вести себя прилично. Или просто устал после тренировки. Он прошёл мимо гостиной — пусто. Мимо кухни — свет выключен, чисто. Мимо лестницы — тишина. У двери в свою комнату он остановился. Прислонился лбом к косяку. Закрыл глаза. — Я классный руководитель, — сказал он в пустоту. Голос прозвучал глухо, в дерево. Никто не ответил. Он толкнул дверь, вошёл, бросил папку на стол и потянулся за спальным мешком. До подъёма оставалось десять часов. Если повезёт — он поспит хотя бы шесть. Если не повезёт — в три ночи на кухне зажжётся свет. И он спустится. Проверит порядок. И, возможно, возьмёт добавку.